Терип Хейл повернулся к Рингилу и его спутникам.
– Позвольте представить, – с мрачной торжественностью объявил он, – наших веселых девиц с длинными… ножиками.
Шторы, прикрывающие альковы, разъехались в стороны. За ними стояли вооруженные головорезы и насмешливо ухмылялись. При них были короткие мечи и топоры, палицы и дубинки. По меньшей мере, два амбала в каждом алькове. Рингил увидел арбалет, взведенный и нацеленный в его сторону.
Привратник поймал его взгляд и подмигнул.
– А теперь, – сказал Хейл, – может, Ларанинтал из Шеншената расскажет мне, кто он такой на самом деле?
Глава 18
Эгар выехал за пару часов до рассвета.
На самом деле ему не нужно было отправляться в путь заранее, так как скаранаки обычно хоронили мертвецов вблизи от места стоянки на момент церемонии, а их перемещения по степи приблизительно соответствовали временам года. По этой причине в очередную годовщину смерти отца могила Эркана оказывалась неподалеку. Эгар мог отследить ее по переменам в небесах и немногочисленным вехам на продуваемой ветрами степи; он чувствовал, как она перемещается где-то за горизонтом, согласно сезону, медленно приближается одновременно с убыванием тепла и наступлением зимы, надвигается на него, как и ежегодный праздник.
И зачем он выехал так рано?
Просто Сула пыталась обходиться с ним по-хозяйски, пользуясь своей молодостью и беззаботным кочевническим отношением к жизни; она вела себя прямолинейно, не заботилась о его чувствах, лезла ему в душу и думала, что любые проблемы можно решить, если отсосать как следует.
«Вряд ли малышку можно в чем-то винить. Ты же не дал ей повода думать, что все иначе, верно?»
В общем, он наврал ей, пока одевался.
– Последнюю лигу пройду пешком. В знак уважения.
– Но это же глупо!
Он с некоторым усилием сдержал гнев.
– Это традиция, Сула.
– Ага. – Гортанное фырканье. – Не припомню, чтобы такую традицию соблюдали после того, как мой дед испустил дух.
– Ну, это было не так давно, верно?
Она в растерянности уставилась на него.
– В каком смысле?
«В том смысле, что я помню твоего деда молодым. И что по возрасту легко гожусь тебе в отцы. В том смысле, что тебе шестнадцать, мать твою, и ты сидишь в моей юрте как у себя дома – и, главное, в том смысле, что в мои годы стоило бы взять себя в руки и все это прекратить».
– Да так, – пробормотал он. – Ни в каком. Но традиции, э-э, это очень важно, Сула. Они наделяют клан силой.
– Ты считаешь, что я для тебя слишком молодая… – принялась ныть Сула. – Ты меня вышвырнешь, в точности как ту воронакскую сучку.
– Не вышвырну.
– Вышвырнешь!
И она разрыдалась.
Конечно, пришлось к ней подойти и обнять. Потереться о шею, прошептать на ухо какую-то ерунду, словно она была кобылой, которую пока не удалось объездить, ухватить одной рукой за подбородок, а другой вытереть слезы. Пришлось отложить на потом нарастающую холодную печаль в груди и изобразить улыбку, когда Сула перестала плакать, пощекотать ее и потискать через красную войлочную рубаху, которую девушка позаимствовала из его сундука с одеждой. Этой рубахой, словно полыхающим знаменем, она всем и каждому в лагере объявляла, чем именно занимается в юрте вождя.
Надо с ней об этом поговорить.
Когда-нибудь.
– Послушай, – сказал он наконец. – Снаружи охренеть как холодно, да? Сидя в седле, не согреешься. Вот в чем суть. Если я пойду пешком, мне будет тепло. Велика вероятность, что отсюда и взялась традиция, понятно?
Сула с сомнением кивнула, шмыгнула носом и кулаком вытерла глаз. От избытка чувств он сильно прижал язык к зубам, не переставая натужно улыбаться. Почему, почему она в такие моменты выглядела сущим ребенком…
«Вот как у них это получается? Почему они все начинают как распутные искусительницы с огнем в глазах, а в итоге рыдают, уткнувшись мне в грудь, будто девчонки?
Разве недостаточно, что я несу на своем горбу весь клан, драть его? Клянусь гнилыми яйцами Уранна, разве недостаточно, что я сюда вернулся?! Что бросил Ихельтет и все, что было в нем дорого, и вернулся домой к своим гребаным соплеменникам? Разве недостаточно, что я тут, скорее всего, на хрен сдохну, как отец, и больше никогда не увижу лицо Имраны?»