Я подумал, что после этих слов они не будут меня донимать, однако точка не была поставлена.
— Послушай, тебе же так нравится эта работа, ты любишь ее, — сказал Йекта. — Твердишь, что все тяжело и непросто, но при этом на пенсию не торопишься. Был бы я на твоем месте — уже сто раз уволился бы.
Я хотел возразить, но Йекту не переубедишь. Он был прав — я действительно любил свою работу и не мог бросить ее. Может быть, потому, что в мире было так много страданий, а в нашей стране не всегда торжествуют закон и справедливость. А может быть, я просто считал, что буду чувствовать себя лучше, если раскрою дело об убийстве и посажу убийц. Или потому, что не видел для себя ничего иного — в смысле, другой профессии. Факт оставался фактом: мне нравилось раскрывать убийства и преследовать преступников.
После слов Йекты Демир наконец набрался смелости и сказал:
— Вчера вечером рядом с Евгенией ты выглядел очень счастливым…
— Счастливым? Да хорош, парни. Вчера вечером я был совершенно измотан… Сплю всего пару часов. Еле держусь.
— То-то у тебя рот до ушей весь вечер был. Давай уже рассказывай, что у тебя там с Евгенией?
Ну все, раз разговор зашел обо мне — пиши пропало: это надолго.
— Я и так уже все рассказал. В субботу мы пойдем к ней в «Татавлу», так что познакомитесь поближе…
— И правда, — заметил Йекта. — Она ведь нас пригласила!.. — Он, видимо, хотел спросить, не из вежливости ли она сделала это, но не решился.
— Если не придете, Евгения очень сильно обидится… Она без двойного дна. Что думает и чувствует, то и говорит. Вы оба ей понравились. Иначе она бы вас не пригласила.
— Да придем мы, придем… — сказал Демир.
— Знаешь, ты настоящий счастливчик… Евгения, похоже, прекрасная женщина, — подхватил Йекта.
— Так и есть, — кивнул я.
Память о женщинах, которых мы потеряли, все еще витала над нами тенью, и мне не хотелось нахваливать Евгению. Оба друга смотрели на меня с радостью в глазах, но при этом совершенно не завидовали. Возможно, их горе каким-то образом было более значимым, более полным и сочным, чем счастье, которое испытывал я…
— Почему ты не женишься на ней? — спросил Демир. — Она чудесная, да еще и красивая.
Йекта тут же добавил:
— И видно, что любит тебя…
Подтрунивают? Нет, оба говорили совершенно искренне. На их лицах опять появилось грустное выражение. Вполне вероятно, что они в эту минуту даже не подумали про Хандан, но я вспомнил о ней. На мгновение мне стало не по себе от того, что у меня есть Евгения. А потом я и вовсе почувствовал себя плохо. Да, я все больше отдалялся от ребят. Возможно, Евгения была права: я потерял своих друзей, когда они влюбились в Хандан.
— Ты влюбился, верно? — продолжал настойчиво выспрашивать Демир.
Он ни на что не намекал и не осуждал меня. Казалось, его просто удивила сама мысль о том, что человек может полюбить кого-то во второй раз, и он хотел разобраться, как и почему.
— Не знаю, Демир… Я уже и не помню, что такое любовь.
Улыбки на лицах моих друзей угасли. Атмосфера становилась все мрачнее и мрачнее. Внутренний голос велел мне замолчать, чтобы не расстраивать их еще больше, но я не смог совладать с собой и продолжал говорить.
— Мне так хорошо, когда она рядом… Общение с ней идет мне на пользу… Конечно, все не так, как было когда-то… То есть не так, как было с Гюзиде… И никогда не будет… Гюзиде и Айсун — совсем другое. Никогда не смогу их забыть… — Мы встретились взглядом с Йектой. Ему тоже никогда не забыть Хандан. Ее и сына Умута. А как же Демир? Удалось ли ему избавиться от воспоминаний о Хандан — той молодой девчонке, в которую они оба были влюблены?
Не думаю. Я продолжал изливать душу: — Душевным ранам никогда не зажить до конца. Тело исцеляется гораздо быстрее. Пока бьется сердце, тело может вылечиться. Но когда душа ранена, швов не наложить. Она продолжает кровоточить сама по себе. С другой стороны, жизнь продолжается. Я не думал, что смогу начать все сначала, что в моей жизни появится другая женщина и я полюблю ее. Но, похоже, я ошибался. Все возможно…
На лица моих друзей упала тень, глаза подернулись дымкой. Их одолевало множество вопросов. Я знал, что Демир с Йектой не решатся спросить. Поэтому ответил, не дожидаясь вопроса:
— Иногда я и правда себя корю: какого черта я делаю? Жены и дочери нет в живых, а я живу себе и наслаждаюсь… Часто думаю об этом… Лучше бы и мне умереть… Только так восстановится равновесие, справедливость. Если меня, как и их, не станет. Но ум продолжает усиленно работать. Что теперь моя смерть для Гюзиде и Айсун? А если бы все случилось наоборот: погиб я, а они бы остались в живых? Хотел бы я, чтобы они отказались от жизни только потому, что нет меня? Вряд ли. Никакого смысла в этом нет…