Я не отрываясь смотрел в эти глаза — под гнетом веков они начали приобретать зеленоватый оттенок.
Вдруг меня окликнули:
— Невзат-бей, Невзат-бей!
Обернувшись, я встретился взглядом с карими глазами Лейлы Баркын и в то же мгновение вернулся из сна в реальность.
— Вы как будто в каком-то другом мире были, — сказала она с улыбкой. — Я видела, как вы спустились, помахала вам, но вы даже не заметили. Должно быть, исторические места очень увлекают вас.
Я попытался улыбнуться:
— Да, особенно эта Цистерна. — Окинув взглядом окружавшие нас колонны, я добавил: — Она зачаровывает.
— Вы правы. Но вы и вчера сам не свой были.
Я не понял, о чем речь.
— Ну же, вспомните, вчера вечером. Возле обелиска.
Да, вчера она тоже подошла очень тихо, и я не заметил ее. Наверное, она успела понаблюдать за мной какое-то время.
— Вам очень нравится история, Невзат-бей, — она посмотрела на меня по-приятельски и взглядом дала понять, чтобы я даже не думал отнекиваться.
— По-моему, каждый житель Стамбула должен любить ее, — ответил я. — Иначе ему никогда не оценить всю прелесть этого города.
Она усмехнулась.
— Думаю, еще немного — и мы примем вас в нашу ассоциацию.
— Почему бы и нет? Ради Стамбула я готов на все, — произнес я со всей серьезностью.
Лейла слегка откинула голову и внимательно на меня посмотрела, как будто пытаясь понять, не шучу ли я.
— На все-все готовы? — спросила она с подковыркой, как будто вела какую-то игру. В ее словах читалось: и даже на убийство?
Я не собирался идти на попятную:
— Да, на все. Ведь этому городу нет равных. И я не сказал бы, что мы его по праву заслуживаем.
— В этом вы абсолютно правы.
Игры закончились — ее голос наполнился грустью. Как и я чуть раньше, она переводила взгляд с одной колонны на другую.
— Даже это место мы открыли слишком поздно. Только в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году полностью восстановили. Спустя целых шестьдесят четыре года после установления Республики!
— Получается, даже в османскую эпоху о ней ничего не знали?
— Знали, конечно. Этой водой долгое время поливали розы в дворцовых садах. Для питья османы застойную воду не использовали, цистерны — это творение римлян. А во времена Османской империи по всему городу обустроили фонтаны. На самом деле римляне строили цистерны, чтобы обеспечить себя запасом воды на случай долгой осады. Если вспомнить, сколько таких осад пришлось пережить городу, это, очевидно, было разумным решением.
— А при каком императоре построили эту Цистерну? При Константине? — поинтересовался я. Наверняка мне приходилось слышать об этом и раньше, но сейчас я уже ничего не помнил.
Она покачала головой:
— Нет, при Юстиниане. Он сделал для города ничуть не меньше, чем Константин. Именно при нем собор Святой Софии приобрел свой окончательный вид, предстал в полном великолепии. Считается, что Цистерна Базилика была построена для обеспечения водой Святой Софии.
— А вот эти головы… Есть в них какой-то особый смысл? — спросил я, указывая на основания с выточенными головами. — На остальных колоннах ничего подобного нет.
Лейла как будто грезила наяву — такое мечтательное выражение лица у нее было.
— Эх, если бы… Будь у них особый смысл, это место стало бы еще более загадочным и интересным. Но особого смысла нет. Думаю, эти основания привезли сюда из какого-то языческого храма. Юстиниан хотел сделать христианство господствующей религией своей империи и начал жестокие гонения против язычников. Они, язычники, больше не могли учиться в школе и поступать на государственную службу. Говорят, именно поэтому была закрыта и Афинская школа — главный оплот науки того времени. То есть император объявил своего рода войну против язычников. Вот и решили, наверное, убрать все изображения Медузы Горгоны, одного из символов язычества, с глаз долой. И эти основания пустили в дело — использовали при строительстве Цистерны. — Вдруг она понизила голос, как будто боялась, что эти воды, мирно дремлющие у нас под ногами, донесут ее слова до императора, жившего в городе много веков назад. — А может, их перенес сюда, как жест уважения, какой-нибудь римский мастер, все еще преданный своей отныне запрещенной вере.