Султан воздел руки к Всевышнему в знак благодарности за то, что осада, длившаяся пятьдесят три дня, принесла победу, а Он сохранил знамя над головами воинов. Не превратил дни в невыносимую пытку, а ночи — в кошмар. Война с неверными не стала мучением… Он благодарил Всевышнего за то, что Он одарил его славой в таком юном возрасте и сделал его достойным продолжателем своих предков: таким же непреклонным, как Осман, великолепным правителем, как Орхан, и отважным воином, как его отец Мурад… Всевышний помог ему водрузить османское знамя санджак на самой высокой точке самого прекрасного города в мире; даровал ему титул императора Рима, правителя двух морей и двух континентов…
Султан воздел руки в мольбе к Всевышнему. Сейчас он был в сердце города, раны которого по-прежнему кровоточили, а жители дрожали от страха, укрывшись в священном храме. Султан стоял у входа в священный храм, у огромных массивных ворот. Он спешился и впервые ступил на завоеванную землю, потом наклонился, взял горсть земли и посыпал себе на голову. Он хотел показать народу, который в страхе дрожал перед ним, что его ценность не больше ценности этой земли. Он был всего лишь слугой Аллаха в обличии султана, который завоевал этот город благодаря Его милости. Он превратит этот желанный для всего мира город в центр вселенной…
Султан воздел руки к Всевышнему… Константинийе — город Константина — был только началом. Лишь пробуждением давней мечты. Он пойдет вслед за огненным шаром… Так же, как когда-то Александр отправился оттуда, где угасало солнце, туда, где оно восходило. Чтобы свет никогда не угасал, а бесконечно лился над бескрайней империей. Турки, персы или франки — все народы этого мира… Черные, желтые или белые — всевозможные расы… Евреи, христиане, мусульмане, шаманы — все религии этого мира… Все должны объединиться под его властью, под его знаменем, чтобы жить как единая нация… И сердце этой великой нации должно биться здесь, в Константинийе.
Султан воздел руки к Всевышнему… С благодарностью за то, что Он даровал ему ум, отвагу и стойкость. Мир мог объединиться только под его властью. Он почувствовал присутствие всего мира внутри себя, так же как он чувствовал присутствие древнего храма, посреди которого теперь стоял. Он почувствовал комок в горле, и его дрожащие руки потянулись выше. Победа отражалась в его глазах, гордость — на челе, радость пела в сердце. Он был властителем, о котором говорилось в священных изречениях, — в этом не было сомнений. Он всегда шел путем чести. Слова пророка эхом отразились от купола собора Святой Софии: «Константинийе непременно будет завоеван! И как же прекрасен тот предводитель, который завоюет его, и как же прекрасна та армия, которая завоюет его!»
Тень султана
— «Константинийе непременно будет завоеван! И как же прекрасен тот предводитель, который завоюет его, и как же прекрасна та армия, которая завоюет его!» — произнес человек, стоявший рядом с Зейнеп. Они оба смотрели на арабскую надпись на табличке над входом во внутренний двор тюрбе султана Мехмеда Завоевателя: тут ютились рядом друг с другом белые мраморные саркофаги и зеленые кипарисы.
— Тот же хадис можно увидеть и внутри тюрбе… — Он собирался сказать что-то еще, но, заметив, что я стою позади него, резко повернулся.
Однако Зейнеп опередила его.
— Здравствуйте, инспектор, — сказала она, и хмурое выражение исчезло с лица мужчины. — Это старший инспектор Невзат Акман. Джеваз-эфенди — главный имам мечети Фатих.
Только не подумайте, что главный имам был старцем с бородой до пояса. Напротив, передо мной стоял гладко выбритый мужчина лет сорока с небольшим.
— Добрый день, Джеваз-эфенди… — я протянул ему руку. — Как поживаете?
Он по-дружески горячо пожал мне руку и сказал:
— Все в порядке, инспектор, вашими молитвами.
— Джеваз-эфенди очень помог нам.
Зейнеп начала в подробностях рассказывать о том, что произошло. Я слушал и одновременно осматривал просторный двор мечети, в котором не появлялся уже лет сто.
Если вкратце, произошло следующее: все началось с телефонного звонка Джеваза-эфенди в участок. Он сообщил об обезглавленном трупе, который обнаружили на одной из каменных скамей для отпевания, — кисти рук у трупа были отрублены и сложены на груди. Причем первым заметил труп не имам, а прихожане, которые выходили из мечети. Они увидели гроб, собрались для заупокойной молитвы, а когда имам, которого им должна была прислать мэрия, не появился, позвали Джеваза-эфенди. Тот поспешил к покойнику, так как считал обряд благим делом и помогать в таких случаях было для него не в тягость. Но странности не закончились неявкой назначенного мэрией имама. Родственников покойного тоже нигде не было видно. Сразу стало понятно: что-то не так. Джеваз-эфенди заглянул в гроб и увидел обезображенный и обезглавленный труп, голова которого в тот момент уже направлялась к Лейле Баркын.