- Нет, нет! Я виновата! – лепетала я, глядя в пол. Смотреть ему в глаза я не могла, было слишком стыдно. Сердце сжалось, и я морщилась от боли, но слез было на удивление мало. Так же было и на похоронах год назад, когда я убила его. – Если бы я не была такой… Мы могли бы… возможно… есть ведь лекарство… Прости… папа.
Когда год назад Зейн с друзьями сбежал из лаборатории, в некоторых районах Алого Смога начались беспорядки: распространение страшного вируса. Наверняка это было сделано для отвлечения внимания зрителей. Отец тогда жил у своих родителей в нескольких сотнях километров от нас с мамой. Мы не хотели оставаться вдвоем в неспокойное время, поэтому отправились к папе.
Когда мы приехали мама первая вошла в дом, пока я возилась со своими вещами в машине. Услышав крики, я побежала в дом. Обнаружила родителей в гостиной. Обезумев от страшного вируса, отец напал на маму и чуть не убил ее. Я всего лишь пыталась защитить маму. Воспоминания сохранились урывками и были так размыты, что воскрешать их было даже страшно: они стали бы еще более болезненными и разрушительными, обретя ясность и четкость.
Болезненные воспоминания зачастую стираются мозгом для защиты. Мой мозг решил сработать иначе: я помнила в красках только самые жестокие картины. Все смягчающие обстоятельства были подернуты дымкой.
В раннем детстве я была маминым хвостиком, но лет в восемь вдруг резко превратилась в папину принцессу. Он водил меня в школу, готовил для меня завтрак. Я обожала бутерброды с тунцом, которые папа делал для пикника. Мы могли отправиться в парк всей семьей или же побродить у лесной полосы вдвоем с отцом. Он рассказывал мне сказки, которые на самом деле не были выдумкой. Он говорил о волшебных существах, поведал множество захватывающих историй об оборотнях и прекрасных лесных существах с бледной кожей, большими ушами и врожденным благородством.
Мы с папой проводили очень много времени вместе пока они с мамой не решили жить раздельно. Ссылаясь на важную работу в других землях, папа переехал к своим родителям. Мама стала сутками пропадать на работе в больнице, и я осталась одна. К семнадцати годам я полностью привыкла к одиночеству и больше не могла подпустить близко никого, включая собственных родителей.
Папа старался звонить как можно чаще, изредка приезжал на праздники. Но после горького разочарования я уже не высовывалась из своей гордой крепости одиночества. Папина принцесса выбрала запертую башню. Я все еще любила своих родителей, но уже на расстоянии. Так они не смогли бы бросить меня еще раз.
Когда вспышка поразила человечество и выяснилось, что новый вирус губит сознание людей, превращая их в монстров, я не могла и не была готова докапываться до истины. Мне пришлось убить папу, чтобы спасти маму. Я не помнила, где были бабушка с дедушкой в тот день. Откуда у меня оружие, почему мама позволила мне держать при себе пистолет. Было много вопросов к деталям, но самое главное действие осталось четким.
Во снах я все еще видела обезображенное лицо папочки, затянутое черными паутинами вен. Отчетливо слышала звук выстрела, видела пистолет в своих трясущихся руках, направленный на папу. Кровь на посеревшем лице была особенно яркой. В своих снах я видела, как медленно угасали зеленые глаза, когда папа падал на пол с пулей в голове. Каждый сон воскрешал это воспоминание с поразительной четкостью, заставляя меня проживать этот ужасный момент снова и снова.
Как бы я ни старалась оправдать себя, успокоить совесть, факт убийства родного отца не переставал терзать меня.
Он гулял со мной на детской площадке, катал на плечах. Я унаследовала от папы зеленые глаза и черные волосы. Я с трепетом и грустью вспоминала его, глядя в зеркало. Гикаем меня тоже одарил папа. Он оберегал меня от страшной стороны моего же мира до последнего. Он так и погиб, не успев рассказать о моем происхождении и способностях. Он научил меня кататься на коньках и велосипеде, но не успел научить управлять гикаем. Не успел, потому что я убила его.
- Это был не я, - сжав меня в крепких объятиях, успокаивал отец. – Ты не могла спасти меня, дорогая. Перестань. Я не виню тебя, и тогда не винил. У тебя не было выбора, слышишь?
Отец усадил меня на диван и молча обнял, давая мне время успокоиться. Даже его слова утешения прозвучали как ужасное проклятие. Я робко обнимала его в ответ. Мне потребовалось лишь несколько мгновений давящей тишины, чтобы напомнить себе, что у нас нет всего времени мира и мне нужно взять себя в руки, если я хочу хоть немного поговорить с отцом.