Так Зейн впервые полез в драку, обнаружив, что большинство мальчишек значительно уступают ему в силе. Несмотря на хилый вид, Зейн справился с пятью мальчиками, оправдав это для себя тем, что все они были младше его на два года.
Родители побитых мальчишек устроили скандал, отчима Зейна вызвали в школу. Первая в его жизни драка дала старт новому насилию. В тот же вечер Зейну хорошенько досталось от отчима. От него требовали извинений, а извиняться его никто не научил. С малых лет Зейну втолковывали, что нельзя обижать девочек, что их надо защищать, что надо следить за своим внешним видом и как нужно питаться, но, когда, как и за что стоит извиняться ему никогда не объясняли.
Унаследованная от матери гордость посчитала, что извиняться нельзя, что извинения – это что-то ужасное и гадкое, поэтому избивали Зейна до тех пор, пока тот не потерял сознание. Добрый Дядя оказался не таким уж добрым.
Скрывавшаяся где-то до тех пор жестокость отчима постепенно начала вылезать наружу. Жизнь, которая казалась Диане пределом мечтаний, через год вдруг сделалась хуже прежней. Словно муж наигрался вдоволь новыми красивыми игрушками и стал обращаться с ними так же, как с любой другой вещью – грубо и небрежно. Прекрасное личико и тело теперь были не более чем источником дохода и только поэтому муж ограничивался криками, когда доходило до ссор.
Зейну повезло меньше. Мальчик стал грушей для битья во всех смыслах. После ссор с женой в порыве злости отчим врывался в коморку пасынка, как ураган, швырял по комнатке все, что попадалось под руку, не обделив вниманием и самого Зейна. И даже такое отношение к себе Зейн воспринял как должное. Принимал побои за ссоры родителей, за проигрыш любимой футбольной команды, за неловкость, пятна на одежде, несчастливый лотерейный билет.
Живя в публичном доме, Зейн несколько раз видел, как мужчины, приходившие туда избивали девушек и его мать. Они едва стояли на ногах и не могли связать пару слов, но каким-то образом безошибочно попадали в цель. Некоторые из них напоследок срывали с девушек последнее украшение: цепочку матери или купленные за гроши серьги с поддельными камнями. После подобных сцен Карен прижимала к груди маленького Зейна одной рукой, а другой стирала растекшуюся косметику и слезы, и все повторяла, что девушек нужно защищать и оберегать.
Никто никогда не объяснял, что бить маленьких мальчиков тоже плохо.
***
Самое первое воспоминание Зейна связано даже не с матерью, а с первой полюбившей его женщиной.
Карен сидела перед ним на кровати, скрестив ноги. Она передала Зейну маленькие ножницы и внимательно наблюдала. В ее глазах блестело ожидание, а губы растянулись в искренней улыбке. От нее приятно пахло цветочным мылом.
По комнате широкими шагами расхаживали полуодетые девушки. Кто-то подбирал наряд, кто-то разрисовывал лицо широкими кисточками, кто-то спал, хотя в комнате шумело радио, а кто-то ел. Они переговаривались между собой, некоторые – с набитым ртом. Зейна Карен приучила есть молча и тихо, не чавкать и не прихлебывать чаем.
- Как я пойму, что убрал не слишком много?
- Если срезать слишком много, станет больно, - объясняла Карен. – Ты почувствуешь.
Зейн сильнее сжал пальцами ножницы и принялся за первый ноготь. С первым вышло не очень удачно, и рука дернулась от боли. Карен сочувственно поджала губы, но ничего не предприняла. Ножницы остались у Зейна. Одной ошибки достаточно, чтобы он был осторожнее. Дальше дело пошло лучше, и Карен снова довольно улыбнулась мальчику.
- Молодец, малыш. Несложно, да?
Зейну тогда было четыре года, и это самое раннее воспоминание, которое он смог бы выудить из памяти. Что было до этого он не помнил. Впрочем, многое из того, что было после, тоже напрочь стерто из его памяти.
Малыш Зейн словно брел по жизни в темноте. Над головой луч света, но дальше носа все равно не видно. Он даже не знал куда шел, просто знал, что надо продолжать.
Следующий отрывок воспоминания — это его день рождения. Шестое января, ему исполнялось семь лет. Карен подозвала его к себе, улыбаясь от уха до уха. Обхватив себя руками, Зейн трясся от холода, вылезая из-под одеяла. Из теплой одежды у него только огромная толстовка не по размеру, но ее Зейн надевал редко, - неудобно.