6 Свободный зверь
Сколько бы побед Зейн ни одержал ценой своей крови, его тело исцелялось раз за разом. Однако старые шрамы, полученные еще в младенчестве, так и оставались с ним. По всему телу были разбросаны округлые или продолговатые припухлые пятна, на полтона отличающиеся от остальной кожи.
На одном из боев Зейн увидел в зале ребенка. Он был примерно того же возраста. Худой, рыжий, весь раскрасневшийся от возбуждения. Пришел с отцом. Они все время переговаривались, глядя на Зейна. Тот бой Зейн не спешил закончить, часто отвлекался на мальчика с его отцом. Что-то в нем казалось Зейну необычным и даже странным. Мальчик выкрикнул что-то, чтобы подбодрить противника Зейна. К слову, последний был крупнее раза в три. Мужчина потрепал своего сына по голове, и они обменялись улыбками.
Вернувшись домой, Зейн впервые почувствовал себя одиноким. Ему впервые опротивела темнота, насекомые, грязь, еда, что ему сваливали как животному. Тогда ему подумалось, что даже с животными обращаются лучше. Разумеется, с теми, кому посчастливилось не оказаться в подвале с Зейном. Зейн тогда еще совсем не понимал собственных чувств, причины их возникновения. Просто было что-то внутри, что начинало немой бунт.
Порой Зейн просто не мог сидеть на месте, не мог физически. Что-то толкало его изнутри, било по внутренним стенкам, пинало, царапало. Зейн начинал делать то же самое, пока его не вырубали насильно нажатием одной маленькой кнопки. Мать считала, что он сходит с ума от заточения. К ее отвращению примешался страх. Страх перед собственным сыном. И даже не желая пугать ее, Зейн все равно не мог остановиться, не мог успокоиться. Ему нужно было выплескивать энергию, нужно было двигаться. И постепенно эти приступы стали происходить все чаще.
Зейна периодически пытались выкупить, он всегда внимательно слушал подобные разговоры. Если поначалу Добрый Дядя быстро и уверенно отказывался от подобных предложений, то после учащения приступов агрессии уверенность его угасала. Его уговаривали, уверяли в том, что содержание оборотней в конце концов становится невозможным без правильной поддержки, и он обещал подумать о том, чтобы продать Зейна.
Продать. Живое существо. Ребенка.
Зейна не смущало это слово. Он ведь знал, что, например, собак, кошек, хомяков можно купить в специальных магазинах. Об аморальности торговли людьми Зейн не задумывался. Так ли это аморально, если происходит нередко? Продажу его самого обсуждали как нечто обыденное. Это звучало как типичный диалог продавца и покупателя на рынке. Даже маму Зейна выкупили у человека, которого он никогда не видел.
Но для Зейна уже не имело значения оставаться ли рядом с мамой. Единственное, что было для него важно с самого рождения утратило ценность. К пятнадцати годам Зейн не видел смысла уже ни в чем. Если что в нем и осталось человеческого, так это упрямое нежелание убивать. Но и через него Зейну пришлось переступить против собственной воли.
Новый бой, новая арена, новый противник. Жестокости в нем было больше, чем во всех, кого Зейн когда-либо встречал прежде. Это чувствовалось даже с другого конца зала. В его запахе не было ничего человечного, глаза бешенные. Он не был крупным, и его агрессивность выглядела нелепо, даже смешно. Он не дожидался, пока его объявят, сразу напал. Выносливость его приятно удивила Зейна, но в целом противником он был весьма разочаровывающим.
Да, Зейн стал выискивать развлекающие моменты в каждом бою.
Он больше уклонялся и слишком мало бил. Ему не хотелось заканчивать быстро, не хотелось возвращаться домой так скоро. Но одного и того же бойца не выпускали больше одного раза в один день, таковы правила. Их наличие Зейна позабавило.
Будучи внимательным с рождения, Зейн замечал любые детали, но редко что-то запоминал. В тот период собственная жизнь полностью обесценилась для него, и осталась лишь одна вещь, которую он считал важной, даже не отдавая себе отчета в этом, - чужая жизнь. Зейн не хотел ее отбирать. Будь то человек или насекомое, Зейну не нужны были чужие жизни. Не понимая причин, он противился убийству.
Противнику на вид было лет девятнадцать. Видно, что на бой вышел не забавы ради. Наверное, платили за такие выступления достаточно, чтобы рисковать своей жизнью. Он не заслуживал смерти, он хотел жить. Видимо, были и причины для этого. Его жажда жизни была свирепой. Зейн не хотел его убивать; тело его не слушалось, хоть Зейн и оставался в сознании.