Конечно, мой внешний вид был более чем достоин сочувствия и жалости: одежда на мне была изрезана и пропитана кровью. Моей кровью. Раны затягивались, но пролитая кровь так и оставалась на мне до прихода Ромула. От одежды остались жалкие лоскуты, да и то не везде. Нетронуты были лишь те места, которые покрывали голубоватые ленты энергии, привязывающие меня к кушетке. Хотя, на фоне развлечений Зедекии нагота меня больше не волновала.
Ромул выдавил из себя подобие сочувственной улыбки и вышел.
Я побоялась задать ему еще один вопрос в первый же день. И в следующие разы тоже. Он возвращался, чтобы покормить меня, но кровь смывал и переодевал не регулярно. Даже не знаю, было ли у этих процедур какое-то расписание.
Ромул не заговаривал со мной первый, а я все не решалась из страха перед Зедом. Не только перед ним, я ведь не знала, можно ли вообще кому-то доверять. Вдруг Ромул наябедничает Зеду, и наставнику не понравится, что я вообще пытаюсь разговаривать.
Зедекиа не врал про физические страдания. Те наивные сторонники драматизма, которые утверждают, что физическая боль лучше душевной, должны провести в этой комнате с Зедом хотя бы несколько часов. Черт, ведь я тоже когда-то была одной из этих идиотов. Физическая боль лучше, чем… Тьфу, мерзость! Умелые руки Зеда способны причинить такую боль, какую ни одно живое существо не сможет даже представить. Его первая пытка показалась мне детской игрой в сравнении с тем, что он проделывал со мной после.
- Не смей просить о жалости, - предупредил меня наставник еще в первый день, перед тем как начать свою игру. Предупреждение, которое периодически повторялось, утратив уже всякий смысл для моего сознания.
Сначала Зедекиа долго наслаждался острым лезвием. Он царапал, потом резал и протыкал мое тело. Он резал меня в разных местах множество раз, заливал какие-то адские жидкости в открытые раны, посыпал их не менее чудовищными порошками… множеством различных жгучих порошков. Когда я уже была на грани, мягкая рука наставника ложилась на мою щеку, скользила к шее, и все раны затягивались, а боль растворялась. В момент, когда его длинные пальцы очерчивали дорожку по моей ключице, мышцы уже расслаблялись. Несколько минут блаженства, когда наставник оставлял меня в покое, а боль медленно смывало волной исцеления, казались мне самыми счастливыми.
Множество причудливых инструментов было опробовано на мне со всей серьезностью Зедекии и его безграничной фантазией. Я даже побывала в роли валика для иголок. Но это понравилось Зеду меньше всего, судя по тому, как скоро этот вариант издевательств был отметен.
В минуты покоя я представляла, как передо мной возникает Зейн, разрывает оковы и забирает домой. Я готова была ползти к нему по раскаленным углям, лишь бы оказаться дома. В безопасности. Забыть о страхе и отчаянии. Стоило Зеду покинуть поле моего зрения, как мои мысли обращались в немые мольбы о спасении всевозможным «Высшим силам». Я молилась, взывала к Зейну, но по-прежнему боялась озвучить свои желания даже шепотом. Но сколько бы я ни звала Зейна, даже наша связь не помогла мне докричаться до друга, находившегося в другом мире. И каждая проваленная попытка топила меня в отчаянии, пока я захлебывалась слезами.
«Зейн! Услышь меня. Прошу… найди меня. Спаси. Спаси…»
Затем в комнате появлялся Зедекиа, и слабая надежда оставляла меня. Поджав хвост, испуганным мышонком скрывалась глубоко в своей норке, куда я не могла сбежать следом за ней.
Когда мое тело еще оставалось израненным, Зеду стало любопытно, каких насекомых я боюсь. Всех! Теперь я боюсь абсолютно всех насекомых, даже гребаных комаров. А уж тараканы или жуки никогда не казались привлекательными. Когда множество крохотных лапок вонзаются иглами в голое мясо, ты уже не думаешь ни о чем, а просто кричишь, ведь ничего другого не остается. Плевать, что маленькие твари заползут в рот. Даже если бы я могла сдержать крик, они бы все равно проникли в меня через нос и уши. Впрочем, они все равно это сделали.
Я задыхалась и умирала сотни раз, но не просила остановиться, не молила о пощаде. По крайней мере вслух. Это было запрещено, и я понимала почему. Для той, кем я должна буду стать по окончании обучения сдаваться и просить о милости непозволительно. Вместо жалкой мольбы с моих губ слетало одно слово. Только одно имя: Зейн. Я выкрикивала его ослепленная невыносимой болью, шептала, когда голос покидал меня. Произносила его в бреду, когда в ушах стоял звон, даже когда сама уже не осознавала, что продолжала повторять имя друга. Честно говоря, мне просто не приходило на ум просить кого-то о спасении или пощаде.