Ближе к часу ночи мой несчастный желудок внезапно завыл серенаду. Есть хотелось так, что я была готова на стенку лезть... Понимая, что уснуть смогу, только утолив голод, я решила совершить дерзкую вылазку до холодильника. Бам же, как настоящий мужчина, согласился мне в этом помочь.
Бесшумно открыв дверь, я убедилась, что во всей квартире выключен свет, и на цыпочках направилась в сторону кухни.
Стыдно признаться, но холодильник я нашла с трудом. Продуманный Герман Романович решил замаскировать его под кухонный гарнитур, поэтому, чтобы отыскать еду, мне пришлось пооткрывать кучу ящиков. Зато, когда я наконец-то добралась до заветных полочек, моему удивлению не было предела.
Оказалось, Аверин так же, как и я, любил вкусно поесть.
С грехом пополам найдя тарелку и вилку, я наложила себе картошки, мяска, маринованных огурчиков и добавила к этому всему немного аджики. Пахло настолько изумительно, что мои несчастные слюнные железы затопили рот. Но стоило мне начать лакомиться, как в коридоре послышались шаги.
«Нужно срочно прятаться!», — словно воришка подумала я, и, в надежде, что в кромешной темноте Герман Романович не заметит меня, встала в проём между шкафами.
Буквально через несколько секунд Аверин в кухне показался. Сонной походкой подойдя к холодильнику, он открыл дверцу и достал бутылку с водой. Еле справившись с крышкой, Герман Романович хотел утолить жажду, но именно в тот момент, когда горлышко коснулось его губ, лежащая на тарелке чёртова вилка с ужасающим грохотом упала на пол.
Медленно повернувшись в мою сторону, Герман Романович не сдержался, и всю ту воду, что у него была во рту, выплюнул на меня.
Глава 5
— Евгения... Евгения Александровна! Какого чёрта?! — включив свет, словно маленькая девчонка, заверещал Герман Романович. — Что ты творишь?!
Зелёные глазищи Аверина горели от страха, а побледневшая нижняя губа предательски дрожала. Признаться честно, за все полтора года нашего знакомства я первый раз видела босса таким уязвимым, таким испуганным. Гримасе побитого щенка даже удалось разбудить мою глубоко спящую совесть.
Но разве я могла ему это показать?
— Ничего, — сделав вид, что ничего не произошло, я поставила тарелку на столешницу и спокойно вытерла сырое лицо. — Просто решила перекусить. Вы же сами сказали, что я могу...
— Конечно, можешь! — в голосе Аверина всё ещё слышались истерические ноты. — Но при свете и за столом! Как только додумалась в кромешной темноте шарахаться. Да ещё и спряталась! А если бы у меня от испуга сердце остановилось?
— Во-первых, я, как вы выразились, не шарахалась, а просто не желала тревожить ваш сон! Сами же сказали, что чутко спите. Проснулись бы, а потом до утра бухтели... А во-вторых... — тяжело вздохнула, — ... если бы ваше сердце остановилось — я бы с лёгкостью его завела. Зря, что ли, проходила курсы первой медицинской помощи? Искусственное дыхание творит чудеса!
— Хочешь сказать, если бы я сейчас бездыханный валялся на полу, ты бы пускала мне в рот свои слюни?! — пуще прежнего завопил Аверин.
В момент осознания сказанного мной, растерянное лицо босса искривилось от брезгливости. Видимо, даже мысль о том, что такая, как я, может прикасаться к его священному, барскому телу, была Аверину противна.
Когда я поняла это, от мук совести не осталось и следа. Герман Романович настолько яро показывал степень своего отвращения ко мне, что я не смогла сдержаться и возбуждённо выпалила:
— О-о-о, конечно! Я же так об этом мечтала! — мой голос был пропитан иронией, но Аверин, кажется, её не заметил. — Во снах грезила, как поцелую вас, Герман Романович, — чтобы усилить замешательство босса, с каждым словом я приближалась к нему. — Вы же такой привлекательный... — он медленно отступал от меня, — ... такой сексуальный, такой...
Я не успела договорить, как у меня во рту оказался зефир.
— Никогда! Ни за что! — вытирая о полотенце пальцы, раздражённо воскликнул Аверин. — Не смей даже думать о таком... И лучше вообще молчать иди спать!
— Не хочу... — вынув сладость, жалобно простонала я. — Не спится! Без вас не спится, Герман Романович...
— Евгения Александровна!..
Господи, как же забавно было за ним наблюдать: личико побледнело, губки продолжали трястись от негодования, а в глазах зиял животный страх. От прежнего ядовитого Змея Романовича не осталось ни следа — передо мной, дрожа, как осенний листок, сжался беззащитный ужик.