— Ну чего ты злишься, Ань? Маша просто… она легка. С ней просто. Понимаешь?
Я отстраняюсь, отрываю от себя его руку, но он хватает меня за запястье. Слишком крепко. И я начинаю чувствовать, как мне больно. Боль в груди, в горле, в руках, которые не могут вырваться. Мне не хочется верить в то, что слышу, но он продолжает, и каждое его слово — как нож в спину.
— Ты хорошая, да. Умная. Надёжная. Но, если честно… ты стала какой-то… тяжёлой. Всё усложняешь. Вечно в своих мыслях. Это что-то с тобой не так.
Я шевелюсь, пытаюсь оттолкнуть его, но его руки сжимаются всё крепче, и я не могу сделать ничего, чтобы избежать этого давления. Он вонзает эти слова мне в голову, а я, как в клетке, не могу выбраться. Не могу ответить, не могу сопротивляться.
Он продолжает, и мне хочется сбежать, скрыться где-то в темноте, чтобы он не мог меня найти:
— Она милая. Весёлая. Хихикает, когда я шепчу ей на ухо. А ты… ты давно уже не улыбаешься. Только смотришь как прокурор. Ты меня достала, Ань. Ты неинтересна. С тобой скучно.
Каждое его слово врезается в меня, как остриё ножа. Я чувствую, как холодное отчаяние охватывает меня, как шёпот боли тянет вниз. Я не могу встать. Я не могу встать, потому что мои ноги, словно привязаны, не слушаются меня.
Я пытаюсь что-то ответить, но слёзы, словно река, катятся по щекам, и я не могу остановить их.
— Прекрати! — кричу. — Хватит! Не трогай меня!
Я пытаюсь вырваться. Он не отступает. Сжимает мои руки так, что боль пронзает меня насквозь. Я зову его, как ребёнок. Я плачу, потому что не могу остановиться. Всё внутри меня кричит — “помоги”, но нет никого рядом. Он рядом, но его нет. Паши нет. Он исчез. Он не тот человек, каким я его помнила.
Он продолжает, а я не могу больше слушать:
— Тебе просто нравится страдать. Вот и живи в этом. Сама себя загнала в эту ловушку. Не я. Ты.
Я кричу, отчаянно, и закрою глаза. Хочу исчезнуть. Провалиться. Исчезнуть в тёмной бездне. И вот в этот момент — темнота вспыхивает светом. Он чужой, слишком яркий. Воздух вокруг меня становится другим — живым, свежим. Я чувствую, как его тёплая рука касается моей кожи, и понимаю — это не Паша.
Я открываю глаза. Всё исчезает. Всё уходит.
Я просыпаюсь.
— Эй, эй, Ань… слышишь меня? Аня! Посмотри на меня! — его голос такой живой, что пробирает до костей, будто он рядом, даже когда глаза закрыты.
Резко сажусь в кровати. Тело липкое от пота, сердце барабанит так, будто хочет вырваться на свободу. И перед глазами — не Паша.
Даня.
Он сидит рядом, на коленях, крепко держит меня за плечи. Смотрит так, будто я вот-вот растворюсь. Его глаза — полны тревоги, губы чуть сжаты. Прижимает меня к себе, и я чувствую, как его дыхание колышет мои волосы, как хочется просто раствориться в этом тепле.
— Это ты?.. — выдыхаю, полусонная и совсем не понимающая, где я. — Паша?..
Он моргнул, выдохнул с таким облегчением, что у меня аж внутри всё дрогнуло:
— Слава богам, мать моя, назвала меня Данечкой. Если бы сейчас «Пашенькой» обозвала — я бы с перепугу из окна выпрыгнул.
Я расхохоталась сквозь слёзы. Он крепко обнял, но осторожно, будто я — хрупкая игрушка. Потом отстранился, заглянул в глаза — там была забота, а не раздражение.
— Что тебе снилось, а? Ты вся дрожишь, как будто в морозилке сидела.
Я отвернулась, спрятав лицо в ладони. Стыд и горечь заполнили меня до краёв. Объяснить, что случилось, не могу. Просто чувствую, как грудь сжимается, и та боль, что я пыталась забыть, заливает заново.
— Ничего… — пробормотала, натягивая одеяло до подбородка. — Просто… страшно.
Он не поверил. Лоб нахмурил ещё сильнее.
— Ань… — мягко потянул меня на себя, обнял и поцеловал в лоб. Не долго. Просто — точка. Глоток нежности. Просто — Даня.
— Так не пойдёт, — голос стал твёрдым и серьёзным. — Либо я сейчас поеду к этому чудаку под диван двигать, либо вечером сам сначала скатаюсь, выскажусь парочкой ласковых, а потом украду тебя на ужин.