Точно кроет.
Я даже не пытаюсь это контролировать. Хватку не ослаблю. Только вижу её — и всё, мир замирает, разум отключается. В душе я вообще отключился. Просто стоял и смотрел, как вода струится по её коже…
Говорила, что сутки знакомы? Знаю, милая.
Говоришь, ничего обо мне не знаешь? Ещё не вечер, сладкая.
С ума схожу, короче. И если это безумие — я в нём добровольно. Без права на помилование. Диагноз: Анна Беляева.
И я, честно? В восторге.
—//—
На кухне жарко. В воздухе — запах кофе, свежей выпечки и, блин, её духов. Сочетание смертельное. Особенно вместе с её видом: волосы растрёпаны, глаза полусонные, губы прикушены, как будто она пытается скрыть, что ей кайфово. И да, она делает вид, что просто завтракает. Но каждая её клетка помнит, как пару часов назад я прижал её к себе в душе за талию. И не только там.
— И куда это ты такой… свежий собрался? — тихо спрашивает. Голос ровный, но сквозит столько попыток не выдавать смущение, что получается почти смешно.
Я застёгиваю рубашку, делая вид, что не вижу, как она обеими руками сжимает чашку, а по щекам расплывается румянец.
Да брось, Беляева, не красней. Меня тоже кроет по полной.
— Ага, — поднимаю бровь, — «свежий», да? Это комплимент или уже попытка меня подколоть?
Она тихо фыркает — смешно и задорно, не убегает, а в уголках глаз уже играет улыбка. Я подхожу, опираюсь на стол, и между нами вдруг разгорается жара, которую градусник не поймёт.
— Это было замечание, — говорит. — Ты с утра нес весь этот пафос «работа подождёт», «я буду причиной твоего опоздания», а сам как на подиум вырядился. Встреча, да? — щурится. — Двойные стандарты — твоё второе имя?
Я громко ржу. Смеяться с ней — как заразиться кайфом.
— Моё второе имя — «Даня, ты огонь». Третье — «Ты меня сводишь с ума».
— Ты просто невменяемый, — бурчит она и грызёт тост так, будто от этого зависит её жизнь. — Самовлюблённый мудак.
— Зато искренний и добрый, — говорю мягко, подкрадываясь сзади. Она чувствует дыхание на шее и пытается шагнуть вперёд, но не уходит. Это сдавливание — нежное и забавное — говорит больше всяких слов: она всё ещё в шоке от того, что было, и одновременно её тоже кроет — просто она учится прятать это под бронёй упрямства. — И, кстати, кофе сварил.
— Он уже холодный. Как и моё терпение.
— А твоё упрямство, похоже, наоборот, разогрелось. Может, тоже из душа не вышло?
Она сдерживает смешок, но тут же опять натягивает серьёзное лицо.
— Ты — хаос. Как сериал, который ты включаешь случайно, а потом подсаживаешься и страдаешь, что вообще полезла смотреть.
— Приятно, что ты меня смотришь. Ещё пару серий — и будет постельная сцена.
— Уже была, Савин.
— Это был только тизер. Ты не представляешь, сколько сезонов у этого шоу.
Я делаю вид, что молю:
— Слушай, — говорю игриво, — а если я скажу, что у меня встреча в десять, а на самом деле просто хочу, чтобы ты осталась — ты всё равно уйдёшь?
Она резко смотрит на меня, глаза сверкают, в голосе слышится раздражение, но тёплое, почти игривое:
— Значит, ты устраивал всю эту драму, чтобы я не ушла? Подлая тактика.
— Работа — святое, — делаю важный вид. — Кто знает, вдруг на моей встрече решается судьба мира? Или хотя бы моего кошелька.
Она чуть дрожит губами, закатывает глаза, но улыбка вырывается — слабая, робкая, но настоящая.
Я тянусь за ключами — она останавливает меня, и в голосе появляется та самая тень — не желая отступать, но боясь показать страх расставания:
— Даня, — говорит, — я сама поеду. На такси.
Я замираю, медленно оборачиваюсь.
— В смысле — сама?
— В прямом. Мне надо заехать кое-куда. Так что такси. Обычное. Без твоих шуток, без флирта, без… — махнула рукой. — В общем, одна.
Я скрещиваю руки на груди, прищуриваюсь:
— Подожди, такси, говоришь? Обычное?