— Ха… — он усмехается, но в этой усмешке нет веселья. — Беляева, я тебя обожаю. Ты вся дрожишь, губа разбита, но всё равно волнуешься не за себя. За меня. После всего, что этот урод тебе сделал.
— Господи, — я закрываю глаза, — пожалуйста, не надо, я тебя прошу…
— Чего не надо? — усмехается. — Поговорить по-мужски?
— Я боюсь не за него! — срываюсь окончательно. — За тебя! Если он позвонит отцу — всё! Ты просто исчезнешь в бумагах и протоколах!
— О, понял, — отвечает Даня, подходя к двери. — Только, видишь ли, я не умею стоять в стороне, когда мою женщину кто-то трогает. Тем более, когда этот кто-то — дохлый петух с синдромом Наполеона.
— Твою?.. — шепчу.
Он усмехается.
— Ну а чью?
— Даня, я серьёзно. — Голос дрожит. — Просто уйди. Пусть всё останется как есть. Мы разберёмся, я потом заберу вещи, я…
— Нет, — обрывает. — Не ты. Я.
— Даня, пожалуйста, не клади трубку. Я не выдержу, если… если что-то случится.
— Не буду, — спокойно говорит он. — Просто если вдруг услышишь громкие звуки — не пугайся. Это не землетрясение. Это я по-своему решаю проблему.
— Даня! — я задыхаюсь. — Прекрати! Просто уйди! Я прошу тебя!
— Тише, Беляева. — Голос становится мягким, низким, как бархат с железом внутри. — Всё будет хорошо. Я аккуратно. Обещаю.
Я слышу, как он стучит. Один раз. Второй. Третий. В трубке — приглушённые шаги, потом глухой голос Паши:
— Кто там? А, — усмехается он, — вот кто к нам пожаловал. Герой-любовник, да? За тряпками пришёл?
Даня отвечает спокойно, с усмешкой:
— За вещами Беляевой. И за кое-чем ещё. За уважением, которое ты где-то потерял.
— А, ну понятно… — слышу знакомое мерзкое хмыканье. — Вот к кому ты сбежала, значит? К этому клоуну? Шлюха неблагодарная!
У меня дыхание рвётся на части.
— Даня… не надо… — прошу почти беззвучно.
Он молчит пару секунд, потом тихо, почти нежно, говорит мне в трубку:
— Прости, сладкая. Но сейчас будет разговор не для твоих ушек.
— Даня! — я срываюсь. — Не смей! Не смей класть трубку!
Но он уже отключает. Щелчок. И в мире становится слишком тихо.
Я остаюсь сидеть одна в запертой машине, с телефоном в руках, с сердцем, которое стучит, как сумасшедшее. И впервые за долгое время я молюсь. Не о себе. О нём.
Я не знаю, как долго смотрю на телефон. Может, минуту. Может, десять.
Гудки давно стихли, экран погас, а я всё жду, что он загорится снова. Что появится его имя — Даня — и я услышу этот спокойный, чуть насмешливый голос, который держит меня в равновесии.
Но нет. Тишина. Звонкая, давящая. В ушах звенит — будто кто-то натянул внутри головы тонкую струну и она не перестаёт вибрировать. Воздуха мало. Горло сжимает, как будто внутри всё зарастает страхом. Я чувствую, как ладони холодеют, пальцы немеют, сердце бьётся неровно, будто хочет выскочить наружу.
Он там. С ним. Из-за меня.
Зачем он туда пошёл? Зачем? Почему все мужчины вокруг думают, что могут за меня решать?
Паша решал, как я должна говорить, как должна реагировать, улыбаться. А теперь Даня — решает, за кого мне мстить.
Почему никто не слушает? Почему все делают по-своему?
Он сказал: моя Беляева. Моя.
Мы знакомы сутки. Сутки. А он уже бросился в огонь, будто знает меня всю жизнь.
Почему? Что во мне такого, что заставляет людей либо бить, либо спасать, но никогда — просто быть рядом?
Может, я сама виновата? Может, я притягиваю это всё? Зачем я вообще села к нему тогда в машину? Почему не ушла? Почему позволила себе поверить, что хоть раз можно не бояться?
Сердце колотится. Воздуха нет. Грудь сжимается всё сильнее. Мир становится узким, как тоннель. Я слышу только звон в ушах и собственное дыхание — рваное, неровное.
Я теряю время. Я не знаю, сколько прошло. Минута? Час? День? Всё плывёт. Становится тихо, слишком тихо.
И вдруг — звук. Щёлкнула дверь. Свет мелькнул. Тепло. Чьи-то руки.
Я не сразу понимаю — это не сон. Кто-то присел рядом. Кто-то обнимает меня.
— Эй… — голос глухой, низкий. — Слышишь меня? Аня?
Я не могу. Веки тяжёлые, слёзы сами текут, губа болит, дыхание сбилось. Он берёт меня за плечи, чуть встряхивает.
— Ань. Ты слышишь? Эй, детка. Дыши.
— Я… я не могу… — выдыхаю, хрипло. — Воздуха нет…
— Есть, — тихо. — Вот он. Смотри на меня. Вдох — со мной. Вот так. — он кладёт ладонь мне на грудь, будто ловит ритм моего сердца. — Вдох… медленно. Выдох. Ещё раз. Вот так. Умница.
Я хватаю воздух, рваными глотками. Он прижимает к себе, обнимает крепко, как будто боится, что я снова исчезну. Его куртка тёплая и пахнет улицей, чем-то горьким и живым.