Я смеюсь. Тихо, по-настоящему. Сквозь остатки слёз, через дрожь.
Он поворачивает голову, и в этот короткий миг между фонарями — улыбается. Настояще. И мир будто становится мягче.
— Всё, — говорит он, глуша тему. — Спи, Беляева. У тебя глаза уже еле открываются.
— А ты?
— А я — за рулём. Меня дороги держат.
Он протягивает руку, проводит по моим волосам, чуть сжимает затылок. Это движение — не ласка. Не привычка. Не флирт. Это якорь. Я здесь.
Я чувствую, как мышцы постепенно расслабляются. В груди становится тише.
Он шепчет:
— Просто дыши со мной. Вдох… выдох. Слышишь? Всё уже позади.
Я слушаю. Шорох шин, ровное дыхание рядом, тихое биение сердца, которое чувствуется, когда я касаюсь его плеча. Тепло его ладони будто впитывается под кожу, растекается по венам.
— Знаешь, — говорит он тихо, — может, я должен бояться. Но не хочу.
— Чего? — спрашиваю едва слышно.
— Того, что чувствую.
— А что ты чувствуешь? — слова вырываются сами, почти не слышно.
Он усмехается — коротко, с какой-то растерянностью.
— Хрен его знает. Но отпускать не хочу.
Я не отвечаю. Просто кладу голову ему на плечо. Он чуть сильнее сжимает мою руку.
— Вот так, — шепчет. — Молодец.
Дорога плавно уходит под колёса, ночь становится мягче. Огни за окном будто размываются в молчаливый уют. Моё дыхание выравнивается. Сознание плывёт.
Я засыпаю.
И в последний момент, перед тем как сон накроет, чувствую, как он чуть наклоняется и, почти не касаясь губами, шепчет в мои волосы:
— Спи, Беляева. Пока я рядом — ты в безопасности.
Глава 15 Даня
Иногда тишина звенит громче крика. Вот как сейчас — когда в динамике телефона слышен только её сбивчивый, почти беззвучный шёпот:
— Даня… не надо…
Сказано так тихо, будто боится, что мир услышит. А я… я слышу каждую букву. Каждую хренову эмоцию, что у неё застряла в горле, как заноза. Но если я сейчас скажу хоть слово — меня понесёт. Поэтому держу паузу. Пять секунд. Может, больше. И только потом, очень тихо, почти ласково — настолько, что мне самому странно:
— Прости, сладкая. Но сейчас разговор не для твоих нежных ушек.
И отключаю. Да, блядь. ОТКЛЮЧАЮ. Если б она видела — отпинала бы меня к херам. Но она сейчас плачет в машине, и ей это слышать нельзя. Точка.
Я поднимаю голову — и вижу Пашу. Стоит он как король помойки, пузо выперло майку, та орёт «спаси-и-ите». Глаза пьяные, ухмылка дебильная.
— Значит так, — он растягивает слова, щурит глаза. — Герой припёрся за шмотками. Чё, подбираешь одежду за своей шалашовкой?
Шалашовкой. Слово падает куда-то внутрь меня — не громко, не жестко. Но щёлкает. Как предохранитель. И я чувствую, как стены будто пододвинулись ближе.
— Повтори, — говорю спокойно, даже мягко. Он не понимает. Да этим идиотам вообще редко доходит, когда им приходит пиздец.
— Я говорю… — он наклоняется ближе, воняя так, будто внутри у него умер бармен, — пришёл шмот забрать за своей шалашовкой. Ну чтоб в следующий раз знала, куда нос сувать.
«Ну». Блядь. Такое противное, жирное «ну». Я даже улыбаюсь. Совсем чуть. Достаточно, чтобы у умных людей срабатывал инстинкт самосохранения.
Но этот петух тупее дверной ручки.
— Паш, — говорю тихо, лениво, — ты слово «шалашовка» ртом своим говняным произносишь? Человек, которого девушка бросила ради дизайнера. И правильно, кстати. У дизайнера хотя бы руки откуда надо растут.
Он дёргается. Как крыса, которой прижали хвост дверью, но она ещё делает вид, что опасная.
— Ты чё сказал? — голос ломается, будто он сейчас не меня ударит, а заплачет.
— Повторить? Могу. Только толку? У тебя память как у дохлого карася — три секунды и всё, пусто.
— Ты охуел?! — он тянет лапы, пытаясь схватить меня за футболку.
А я уже в другом месте. Внутри — там, где Аня сидела в моей машине: бледная, дрожащая, с ебучим синяком на губе. И всё. С меня хватило.
— Это, — я перехватываю его руку и швыряю от себя, как мокрую тряпку, — за то, что ты её вообще трогал, придурок.
— Да я щас тебе…
Не успевает. Удар. Один. Чёткий. Не для красоты. Для смысла. И он оседает сразу, как мешок тухлого картофеля. Бах — и нет короля помойки.
Он хрипит, пытаясь поднять башку. Жалкое зрелище.
— Ты… ты… сука…
— Нет, — я присаживаюсь, хватая его за подбородок. — Сука — это ты. И слушай сюда, уёбок.
Наклоняюсь так близко, что он чувствует каждый мой выдох.
— Ещё раз назовёшь Аню грязным словом — я тебе рот так закрою, что ты через очко разговаривать будешь. Ясно, блядь?
Он пытается плюнуть. Даже плюнуть не может, Господи. И это называется мужиком.
— Тебе… ничего не выйдет… — кривится он. — Папка… разберётся…