— Пусть папка сперва научит тебя яйца носить, — говорю, поднимаясь. — А то стыдно за него. Полицейский, а вырастил такую амёбу.
— Я… вас… закопаю…
— Закопаешь? — фыркаю. — Ты встать не можешь. Какое нахрен «закопаю»? Перевернуться бы тебе — уже праздник.
Поворачиваюсь к двери. Забираю рядом стоящий чемодан Ани. Он розовый, понять что он её не составило труда. Грязь под ногами. Пустые бутылки. Вонь дешёвого дезодоранта. Пиздец место. Пиздец человек.
И только одно крутится в голове: Хорошо, что Аня этого не слышала. Потому что слова уебали бы по ней сильнее, чем его руки.
—//—
Тридцать минут спустя я сижу в машине. Мы тут, у моего дома. А я всё ещё не открываю дверь.
Она спит. Уткнувшись в сиденье, маленькая, свернувшись, будто ей холодно от всего мира.
Чёрт… моя маленькая упрямая Беляева.
Так хрупко выглядит, что хочется завернуть её в одеяло и поставить охрану у кровати. Но я знаю — она сильная. Чересчур. Иногда до глупости. От этого и бесит. Меня трясёт. От злости, не от страха.
Как могут такие мрази, как Паша, жить на этом свете? Ходить, хавать, дышать? Поднимать руки на девчонок? На девчонок, которые в двое меньше их и сердцем, блядь, добрее в десять раз?
Перебил бы всех. Каждого. Но не при ней.
Я сжимаю руль так, что костяшки белеют. И снова слышу его голос.
«Шлюха…»
«Сама виновата…»
«Таких дрессировать надо…»
— Уебок, — шепчу, чтобы не разбудить её. — Гнилой, блядь. Чтоб у тебя язык отвалился за такие слова.
Аня сопит тихо-тихо. И вот ради этого сопения — я готов убить любого.
Я наклоняюсь, аккуратно убираю прядь с её лица.
— Как он посмел… — шепчу. — Как вообще язык у него повернулся про тебя так сказать…
Выдыхаю.
— Никто больше. Пока я рядом. Слышишь, Беляева? Никто, нахуй.
Я выключаю зажигание. Спина проваливается в кресло. Мир будто замирает. Смотрю на неё ещё секунду. И тихо усмехаюсь.
— Ты даже не понимаешь, во что вляпалась со мной, дерзкая.
Она чуть шевелится — но не просыпается. И слава богу. Потому что сейчас я злой, настоящий, голый до нервов. А ей нужен я спокойный. Надёжный.
Я беру её на руки — аккуратно, словно держу не тело, а самое важное, что у меня когда-либо было.
Встаю. Держу крепко. И понимаю: Я не боюсь чувствовать. Не боюсь быть рядом. И уж точно не боюсь защищать её.
И, блядь, никто у меня её не тронет. Никогда.
—//—
Она лёгкая. Слишком лёгкая. Как будто я не девушку несу, а пустую куртку, набитую воздухом и переживаниями.
Руки у меня крепкие, да. Могу и шкаф поднять, и машину толкнуть, но вот это… Это другое. Когда несёшь человека, который тебе… блядь… не просто симпатичен — это вообще другая категория веса.
Я подхватываю её аккуратно, как воришка, который боится уронить украденное золото. Голова у неё падает мне на плечо, губы почти касаются шеи. И от этого у меня в груди всё сжимается так, что дышать становится сложно.
— Блядь, Беляева… — шепчу, — ты бы знала, как ты на меня действуешь…
Она не слышит. И хорошо. Сейчас я могу говорить что угодно, и никто меня не осудит.
Я выхожу из машины, тихо закрываю дверцу бедром, чтобы не трясти её. Холодный воздух обдаёт лицо, но в руках тепло — её тепло. Маленькое, хрупкое, доверчивое, такое… сука… честное.
Мои ботинки стучат по асфальту — глухо, ритмично. И каждое это «тук» будто говорит:
Моя.
Моя.
Моя.
Хотя я ни хрена не имею на это права. Понимаю. Но, блядь… когда держу её вот так — мир вообще перестаёт быть умным.
Ключи в кармане звенят, когда я пытаюсь достать их одной рукой. Неудобно, но я что, слабак? Да я, если надо, зубами замок открою.
— Куда ты меня довёла, а? — ворчу тихо, скорее себе. — С ума сводишь каждый день, а теперь ещё и нагрузку мне на руки устроила…
Наконец нахожу ключ. Открываю дверь. Толкаю плечом.
В квартире тихо. Тепло. Немного темно — только лампа на кухне светится. Хорошо. Спокойно. Надёжно.
Я заношу её внутрь. Голова её всё так же лежит у меня на груди, и я чувствую, как она дышит мне в футболку. И это… блядь… это хуже любого удара по печени. Потому что подступает что-то такое… опасное. Нежность. Моя самая слабая точка.
Закрываю дверь ногой. Замок щёлкает. И в груди будто тоже что-то щёлкает.
— Всё, девочка, — шепчу, — здесь тебя никто не тронет.
Она не отвечает. Только чуть-чуть сжимается, будто ей холодно.
Я смотрю на неё. На синяк. На ресницы, в которых ещё застыли следы слёз. На её губы — такие маленькие, мягкие… такие, что хочется чертовски много всего, но я не трогаю. Не сейчас. Не так.