Я поймала себя на том, что сжала кулаки. Пальцы побелели. Наверное, чтобы не развалиться. Он заметил — не глядя, просто боковым зрением. И ничего не сказал. Просто чуть громче включил музыку. Не навязчиво. Словно молча сказал: «Хочешь молчать — молчи. Я рядом».
И впервые за долгое время я не почувствовала давления. Это не было равнодушие. Это было — пространство.
Он заговорил минут через десять. Голос хриплый, ленивый, с лёгким насмешливым оттенком — будто ему плевать, но не совсем.
— Ты хмуришься, как будто собралась вызвать апокалипсис. Сейчас, с этой брови трещина пойдёт по асфальту, и всё — пиздец цивилизации.
Я дёрнула губами.
— Уже начала. Думаю, у меня там минимум пять будущих морщин.
— Пять? — фыркнул он. — Это херня. У меня после тридцати будет целая географическая карта на лбу. С горами, ущельями и местами для отдыха.
Он повернулся ко мне, глаза блеснули в свете приборки:
— Так что, раз уж мы оба в клубе «вечно недовольных лиц», предлагаю антидепрессивную терапию. Кофе, булка и пара тупых шуток от сертифицированного идиота.
— Прямо клиника душевного долбо… спасения, — пробормотала я.
— Точно, — усмехнулся он. — Шарфики не вяжу, но нервишки штопаю знатно.
Он кивнул на заправку впереди.
— Вон, смотри — рай глютеновых преступлений. Сладкое или философское — что берём?
Я глянула на него. Свет фар вырезал его профиль — резкий, упрямый, но в уголках губ что-то тёплое. Он раздражал. Не жалостью — просто… своей живостью.
Как солнце, которое хлещет по глазам, когда привык жить в темноте.
— Ты всегда так уговариваешь? Через командный тон?
— Только когда вижу, что человек вымотался, — отрезал он, быстро поворачивая в сторону заправки. — Устала?
Я кивнула, хотя даже не понимала, устала ли.
— Да.
Он моментально включил поворотник.
— Тогда, капитан, курс на кофе и пирог. Заодно спасём мир. Начнём с тебя.
—//—
Заправка вспыхнула в темноте, как маленький светящийся остров.
Белая вывеска гласила: «ВСЁ, КРОМЕ ЛЮБВИ — В НАШЕМ МЕНЮ».
— Как мило, — буркнула я.
— Почти автобиографично, — хмыкнул он, вырубая двигатель.
Мы вышли. Он первым захлопнул дверь, сунул руки в карманы, кивнул на вход:
— Пошли. Только не падай от аромата кофе. Тут пахнет мечтами, которые умерли в очереди.
Я фыркнула и пошла следом.
Внутри было тепло. Пахло тестом, корицей и тем, что напоминает детство — простое, уютное, без крови на душе.
Мы сели у окна. Он ушёл к стойке, а я осталась смотреть на своё отражение в стекле. Та, что смотрела на меня обратно, выглядела старше. На лет пять, если не десять. Взрослая — не по паспорту, а по боли.
Он вернулся с подносом: две кружки, сэндвич, булочка с вишней — и этот запах сладкого сиропа, как издёвка над тем, что в жизни всё горькое.
— Ловите, мадам. Меню из лучших традиций заправочного шика, — сказал он, усаживаясь напротив.
Я невольно усмехнулась.
Он взял кусочек булки, задумчиво покрутил вилку. Потом бросил, вроде бы между делом:
— Думаешь о нём.
— О ком? — настороженно.
— Да какая разница. У всех этих мудаков одно лицо. — Он взглянул прямо, спокойно, но без мягкости. — Сидишь так, будто ждёшь, что кто-то сейчас снова по рёбрам даст.
Я отвела глаза.
— Я стараюсь не думать.
— Не старайся, — сказал он просто. — Сейчас не надо. У тебя нет контракта с этим ебучим миром «быть окей».
Он придвинул поднос ближе.
— Кофе — это не решение, но, сука, оно горячее.
— Я не хочу есть, — пробормотала я.
Он приподнял бровь:
— И не надо. Но если начнёшь на мою булку пялиться — не поделюсь. Разве что с поцелуем в качестве налоговой льготы.
Я закатила глаза.