Останавливаю её у края дороги. Панорама города раскрывается перед нами — золотые огни на чёрной бархатной простыне. Над нами — звёзды. Много. Нереально много.
— Готова?
— Ну…
— Закрой глаза.
— Если ты убьёшь меня, у меня даже некому пожаловаться.
— Я слишком ленив для убийств. И слишком умён, чтобы тратить на это вечер с такой компанией.
Она закрывает глаза. Я жду секунду.
— Теперь — открывай.
Она смотрит. И замирает. Пауза. Звук дыхания меняется. Оно становится… живым. Я не смотрю на огни. Я смотрю на неё. На то, как у неё слегка приоткрыт рот. Как блестят глаза. Как в первый раз за весь вечер она не играет сильную. А просто — смотрит.
— Это… — она не договаривает.
Я не даю.
— Да. Слов нет. И не надо.
—//—
Садимся на капот. Я, как приличный, стелю куртку. Хотя если бы она захотела сесть мне на колени — тоже не возражал бы. Но это — потом. Сейчас — момент.
Она рядом. Тепло от неё. Не жар. Не похоть. А то самое тепло, которого всем, чёрт возьми, так не хватает.
— Даня?
— Угу?
Она тихо, будто боится, что слова могут разбить этот хрупкий момент:
— Почему ты остался?
И я не спешу отвечать. Потому что это не шутка и не отмазка. Это — настоящая хренотень, которую не каждый готов принять. В голове крутится тысяча слов, но я не выплёскиваю их вслух. Я же джентльмен, хоть и профан в этом деле.
«Потому что если бы тогда кто-то остался со мной, я бы не стал той унылой версией себя, которая сегодня воняет тоской», — думаю я, и это звучит слишком лично.
— Потому что знаю, каково быть одному в самый дерьмовый вечер. Не просто один, а так, чтобы казалось — тебя сожрала тьма и оставила только пустоту.
Она не смотрит на меня, но я знаю — она слышит. Это значит больше, чем любое «спасибо».
— Сестра вытащила меня однажды. Был такой вечер… Чёрт, слишком тёмно было, чтобы светить слова, — говорю я. — Она просто включила свет и сказала: «Я рядом».
Я замираю. Пауза. А потом — её рука на моей. Пальцы тонкие, холодные. Я беру её ладонь в свою, стараясь согреть. Без лишних слов.
— Даня?
— Ммм?
— Я не хочу обратно. Пока что — не хочу.
Её голос — хрупкий, как тонкое стекло, которое можно разбить одним неверным движением.
Я смотрю на неё. На эти растрёпанные белокурые локоны, что светятся в тусклом свете приборной панели. На её нежную талию, подчеркнутую блузкой, аккуратно заправленной в черную юбку-карандаш — такая смесь хрупкости и силы, что под неё можно как под щит спрятаться.
Глаза — холодные, но с искрой, которая постепенно разгорается. Я сжимаю её ладонь — не крепко, а ровно настолько, чтобы она поняла:
— И не надо. Не сейчас. Не сегодня. Если хочешь — останься здесь. Со мной.
Она кивает. Не мне — себе. И тихо опирается лбом на моё плечо.
Я обнимаю её осторожно, как если бы держал в руках что-то живое и хрупкое. Не геройский жест, не пафос, а просто — я здесь.
В этот момент все мои обычные циничные мысли отступают. Даже те пошлые шутки, что пытались прорваться в голову — они молчат.
Я хочу, чтобы она запомнила, что в её самый хреновый день нашёлся кто-то, кто не полез в душу, не стал учить жить, а просто — остался.
Глава 5 Аня
Правильно ли обнимать малознакомого парня, если несколько часов назад тебе изменил тот, кого ты называла любовью всей своей жизни?
Наверное, нет. Не правильно. Не по инструкции. Не по женскому форуму и не по бабушкиной мудрости.
Но кто вообще решил, что я обязана быть правильной?
Я устала. Устала быть «той самой хорошей». Удобной. Понятной. Сдержанной. Всегда аккуратно говорящей, вовремя извиняющейся, не мешающей, не шумной, не дерзкой. С идеальной укладкой, продуманной репликой и — обязательно — «пониманием» чужих слабостей.
А кто меня понимал?
Я обнимала Пашу, когда он срывался. Поддерживала, когда он молчал. Оправдывала, когда он врал. А сегодня — я обняла себя. Наконец-то.
И да, теперь я сижу на капоте чужой машины. С другим. Совсем другим. С парнем, которого зовут Даня Савин, и который, по всем пунктам, должен был меня раздражать.