Он шумный. Он дерзкий. Слишком свободный. Шутит там, где хочется плакать, и лезет в душу так, будто имеет на это право. Он не такой, как Паша.
Паша был мягкий. Тихий. Всё через «если ты не против», «я не хотел бы тебя расстраивать», «только если тебе удобно».
Даня — как чёрт из табакерки. Без предупреждения. Без предисловий. Слишком честный. Слишком прямой. И что хуже всего — мне это нравится.
Какого, простите, хрена?
Он сидел рядом, тёплый и живой, и смотрел не на звёзды, как я. А на меня. И от этого по спине пробегал нервный, почти приятный ток.
Он не пытался нравиться. Не примерялся. Он был — вот такой. Со своими смелыми шуточками, глазами цвета северной воды, и взглядом, который как будто видел сквозь.
А я… Я сидела рядом и думала, что не должна. Не должна позволять себе это всё чувствовать. Не должна расслабляться. Не должна терять контроль.
Я только что пережила предательство. Только что сжалась в комок и поклялась, что больше не впущу никого ближе вытянутой руки.
Но вот — он. И я облокачиваюсь на его плечо.
Меня это злило. И пугало. И, может быть, где-то глубоко внутри — подкупало.
Он был не тем, кого я выбирала раньше. Не добрым, надёжным, спокойным Пашей. Он был — как ураган, ворвавшийся в мою затхлую комнату, распахнув все окна и выбив дверь. И, может быть… Может быть, это именно то, что мне нужно?
—//—
Мы сидели на капоте его машины — в ночи, с ветерком, под шёпот звёзд.
Я надела его куртку, которая до этого была под нами — потому что он заметил, как я поёжилась. Ветер гудел в ветвях, трава шуршала. Я чувствовала, как весь мир отступает, оставляя нас двоих.
— Всё ещё боишься? — спросил он тихо, глядя в темноту леса, словно там прятался монстр, которого он готов был прирезать на ходу.
Я не повернулась сразу, сердце колотилось как бешеное.
— Не тебя, — ответила я, пытаясь казаться спокойной. — Себя.
Он ухмыльнулся.
— Ну, тогда дело пахнет жареным. Бояться себя — это вообще-то неплохо. Значит, ты ещё живая, а не ходячий труп с табличкой «здесь раньше жил человек». Жизнь без адреналина — как борщ без свеклы: вроде еда, но зачем?
Я фыркнула.
— Ты всегда всё переводишь в гоп-стоп юмор?
Он прищурился, как будто решал, стоит ли меня разнести на молекулы или оставить жить для забавы.
— Почти. Пока я смеюсь — никто не умирает. Ну, кроме моей совести, она уже давно в коме. — Потом добавил тихо, почти шепотом: — Хотя, может, всё уже развалилось, просто обломки остались снимать комедии.
От его слов мороз прошёл по коже.
— Ты не развалился, Даня, — тихо сказала я. — Ты просто долго горел в одиночестве.
Он усмехнулся так тихо, что я чуть не пропустила:
— Комплимент или диагноз?
— Бесплатная терапия, — пожал я плечами.
— Значит, я у тебя в долгу.
— И я — за твои отвратительные шутки.
Он приблизился, чуть коснувшись лицом моего, и я почувствовала, как в голове сразу сломалась вся логика.
— Ну, тогда я вынужден расплатиться по полной.
Его рука провела по моей щеке, опускаясь на шею, пальцы дрожали, будто боялись сломать хрупкое стекло.
— Буду глупцом, если скажу, что хочу поцеловать эти губы? — голос был почти шёпотом, но в нем играла дерзость и вызов.
— Если скажешь, я не против, — улыбнулась я, пытаясь сохранить достоинство.
Он склонился, поцелуй был мягким, словно вызов самой ночи, но в этом вызове была нежность. Его руки обняли меня, одна поднялась к затылку, прижимая, но не давя. Я замерла, чувствуя, как весь мир сжимается до размера этой минуты.
— Скажи, что это не галлюцинация, — прошептал он, не отрывая губ.
— Если и галлюцинация, то я готова сойти с ума, — ответила я, и это прозвучало более смело, чем я думала.
— Значит, я пропал, Беляева, — пробормотал он, — и, знаешь, я не собираюсь спасаться.