Наемные экипажи для «Решимости» и «Дитя» с подбрюшья станции надергали спецов с темным прошлым. Инженеры-людоеды с трясущимися от нейростимов руками лезли в реакторы. Бывшие пираты с пустыми глазами ковыряли системы навигации. Их пасли офицеры Аманды – хмурые, неразговорчивые, с плазменниками на бедрах. Последние припасы - боеприпасы (патроны, энергоблоки, гранаты) тащили потные грузчики под визг учетчиков. Ящики с сухарями и побитые медконтейнеры грузили на скрипучие тележки. Взрывник с пустыми глазами наркомана аккуратно принимал ящики «Термитка V-7» и управляемые мины. Движения – точные, несмотря на трясучку.
-Проверено! На «Решимость»! – голос одного из тальманов хрипел.
Перед «Железной Решимостью» строились (если это строй) боевики ПСР. Их «Бульдоги» свежевыкрашены, но видны глубокие вмятины и ожоги плазмы. Лязгали затворами «Шторм-2», трещали тестовые энергощиты. Командиры (со знаками сломанных костей) орали последние наказы, тыча в голосхемы «Карнака»: – Зарубите точки сбора! Не отставать от щита! А коль увидишь Скорпио – пали в пах! Там тоже болит! – рев одного заглушил грохот ангара. Запах адреналина, смазки и потового чада висел тяжелым одеялом.
Ремонтные пауки отлипали последними. Инженеры в масляных робах лепили пломбы на швы, махали пилотам тягачей: – Шлюз «Бета» – держится! Намертво! – орал один, лупя по броне, – Движки «Дитя» – в норме! Готовы рвать жопу Карнаку! – неслось из динамика. Последние кабели отщелкивались с искрами и пшиком.
На верхней галерее, нависая над ангаром как орлиное гнездо, замер Дмитрий Харканс. Его угольно-серый китель с платиновым космпасом – безупречен, режущий контраст с грязью внизу. Руки – замком за спиной, осанка – струна. Но глаза, скользящие по трем кораблям, тяжелы, как свинцовые гири, глубоко выжжены. Ни капли триумфа. Холодная, выверенная до атома решимость. И глухая тень сомненья, притаившаяся в глубине, как отрава.
Он видел. На мостике «Дитя» мелькнула Аманда Харон. Развалясь, закинув сапоги на панель, но ручища – мертвой хваткой на штурвале. Бледная харя в профиль – к «Карнаку», оскал хищный, ненасытный. У шлюза «Решимости» Тара Бейли дернула затвор «Шторма» в последний раз. Резко. Яростно. Рубяще. Орала что-то замам, тыча в планшет с рожей Скорпио – худого, лысого палача с глазками-щелками и кривой усмешкой. Ненависть от нее жарила, как раскаленная болванка. «Серебряный Компас» замер, готовый призрачный клинок среди грубой силы. Его корабль. Его скальпель.
Гул ангара переродился. Рев движков нарастал, переходя в вой готовности: звериный у «Дитя», глухой рокот у «Решимости», высокий напев у «Компаса». Системы жизни зашипели. Гермоворота захлопнулись с финальным «хлопком». Магнитные площадки под кораблями замигали алым. Предупредительные ревуньи взвыли коротко, пронзительно, режа последние переклички. Время вышло.
Дмитрий вдохнул последний раз полной грудью, вбирая ядреную смесь горького металла, керосина и роковой неизбежности. Кулак за спиной сжался до хруста костей, ногти впились в ладони так, что острая боль пронзила перчатки. Лицо не дрогнуло, но в прищуренных от рева глазах пульсировала холодная ярость, нацеленная на призрак Мирта, незримо витавший над «Карнаком».
Отход начался. «Дитя Грома» (Аманда): Первым взревел – звериный, победный вопль, сотрясая остатки воздуха. Синие когти плазмы выжгли ослепляющую полосу на платформе. Корабль рванул назад, сорвавшись с магнитов с грохотом рвущегося железа. В иллюминаторе – Аманда: рука вскинута в дерзком салюте, оскал безумной ухмылки. ‘Палач Карнака’ вспыхнул синим, корабль нырнул в черную пасть шлюза, как акула в бездну. Гул ярости затих вдалеке. «Железная Решимость» (Тара): Застонал. Глухой, металлический скрежет – пробуждение древнего титана. Белые клубы пара окутали корпус. Багровые огни замигали – ритм похоронного марша. Пополз вперед, медленно, неумолимо, как лава. У шлюза замер на миг, затмив свет, его исполинская тень накрыла галерею. Рев упал на зловещую, вибрирующую ноту – предсмертный рык зверя. Провалился в темноту, унося в чреве немую ярость Тары.
«Молния Харнакса» отшвартовывалась последним. Беззвучно. Без видимого усилия. Матово-черный клинок поплыл призрачно. Чистый гул звенел, как разбитый хрусталь. Коспас вспыхнул ослепительно-холодно – профиль Дмитрия в свете. Растворился в черноте бесследно. Лишь легкое эхо гула вибрировало в костях, как последняя нота перед битвой.