— Ну вот и собрались все наши призраки, что увели от нас любопытные глаза и стволы, – пробормотала Аманда себе под нос, — Теперь начинается самое... интересное.
Харон резко опрокинула остатки «Тарусты» в горло. Огонь виски обжёг. Но не согрел. Взгляд её упал на главный экран, где светилось то самое ядовито-зелёное «Добро пожаловать». Оно мерцало, как глаз хищницы, наблюдающей, как добыча сама заползает в пасть. — Скорпио... – мысленно произнесла Аманда имя коменданта тюрьмы. — Готовься, старый паук. К тебе в паутину заползли не те мухи.
Глава 10. "Проигрыш — тоже ресурс".
Воздух в "Куколке" резал ноздри. Не просто прохладный – леденящий до костного мозга, стерильный до тошноты, как вскрытое тело в патологоанатомической лаборатории. Но под этой чистотой сквозило другое. Прокисший терранский кофе, забытый в кружке. И ещё что-то – едкое, электрическое, озон от перегруженных голопроекторов, жужжащих как разъярённые рои. За панорамным иллюминатором безмолвно плыл Пояс Ирроникс – бескрайнее кладбище камней, подсвеченное призрачным сиянием NGC-4414. Бездна в эту искусственную "ночь" казалась ближе. Холодной. Безразличной. Просто смотрела сквозь него.
В центре вылизанного до блеска, но мёртвого пространства, за дюрастальным столом-монолитом, напоминавшим скорее плиту для аутопсии, чем мебель, сидел Дмитрий. Простая чёрная майка, скомканные на коленях офицерские брюки – вот и весь доспех. Знаменитая выправка? Рассыпалась в прах. Юноша сутулился, как под невидимым грузом, локти впились в столешницу, пальцы в виски – казалось, вот-вот раздавят череп изнутри. Перед молодым человеком царил не бардак – первозданный хаос.
Десятки полупрозрачных окон, висящих в воздухе призрачными пятнами. Карты станции, истекающие алыми точками аварий (жизнеобеспечение Сектора G – отказ, давление торговых компаний на стыковочные узлы – критическое, биопоказатели в Бэй-6 – тревожные). Финансовые сводки – кровоточащие колонками красных цифр. Досье на контрабандистов – подозрительные, как тени в переулке. Они мерцали, накладывались, создавая какофонию света и данных, от которой пульсировала височная боль.
Стопки кристаллических планшетов. И – о чудо! – настоящие, потёртые, засаленные бумажные досье, являющиеся трофеем с "Железной Решимости". Валялись где попало, некоторые – на полу как мусор. На одном – жирный, как запёкшаяся кровь, штамп: "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ИМПЕРИУМ ДРАВАРИ". Рядом, небрежно брошенная – мантия легата Вориана, того самого, что прибыл "наводить порядок" от имени Мирта и нашёл лишь плазменную смерть от руки Дмитрия.
На краю стола, в зоне мгновенного доступа лежал плазменный пистолет. Рядом – разобранный блок питания силового меча. Масло для клинка въелось в дорогую древесину, оставив жирное, тёмное пятно – вечное напоминание.
Пустая кружка с густой чёрной жижей на дне. Несколько использованных ампул – стимуляторы для нервной системы, легальные, но выжимающие душу. Скомканный платок с бурым, подсохшим алым пятном. На полу – сброшенный офицерский мундир Дома Харканс, бесполезный лоскут позолоты. И рядом с ним – маленький, потёртый кристаллический чип в простой оправе: запись первого полёта "Молнии" под командованием молодого человека. Единственный сугубо личный предмет в этом хаосе.
Тишину резали только два звука. Глухой, неравномерный гул станции – как аритмичное сердцебиение умирающего гиганта. И ритмичное, навязчивое постукивание стилуса Дмитрия по столу. Тик-тик-тик. Метроном личного ада. Лицо, освещённое холодным светом голограмм, казалось высеченным из усталого базальта. Тёмные круги под глазами были глубже старых шрамов на челюсти.
Глаза. Холодные, сканирующие. Прищуренные. Но привычной стальной остроты – ноль. Только туманная концентрация, сквозь которую пробивалась глубокая, костная усталость, въевшаяся в каждую клетку. Он водил стилусом по сводке торговых компаний, но взгляд был пустым, расфокусированным, будто пробивался сквозь цифры к чему-то... далёкому и болезненному.
Перо замерло. Цифры поплыли, превратившись в бессмысленный узор. Боль – тупая, сверлящая – пульсировала в висках, сжимая череп тисками. Дмитрий закрыл глаза. Пальцы впились в переносицу, костяшки побелели от напряжения.
...Вонь. Опять этот проклятый аромат. Ржавчины. Грубая, въедливая. Машинное масло – густое, чёрное, вонючее, как пот умирающего двигателя. Пыль. Не простая пыль, а та, что клубится в заброшенных доках-призраках, смешанная с бог знает чем. Трюм "Улья-7".
Дмитрий резко вдохнул. Воздух "Куколки", стерильный и холодный, обжёг лёгкие как ледяной спирт. А перед глазами – ярче любой голограммы – встал "Улей-7". Не картинка. Ощущение. Настоящее. Гнетущее.