Ледяной холод – пронизывающий до костей. Тонкий, дырявый спальник на голом, липком от конденсата металле настила.
Тогда юноше было — семь. Семь лет. Челюсти сводило от дрожи, зубы стучали, как кастаньеты сумасшедшего. Пустота под рёбрами. Не просто урчание – сосущая, звериная яма в животе. Пайка – этот серый, безвкусный брикет синтетической дряни – кончилась. Скрип. Неприятный, металлический. И стоны. Самого корпуса дока-призрака, корчащегося под ударами микрометеоритного дождя. Будто вот-вот – треск! – и древние блоки станции сложатся, как карточный домик. Погребут. Под тоннами ржавого хлама. Навеки. А из соседнего отсека – хриплые вопли. И звон.
Звон разбитого стекла. Старатели. Делили добычу. Или чью-то долю. Ножами. Обрезками труб. Обычный вечер на задворках. Фронтир. Чёрная дыра Галактики. Вселенная для отбросов. И выброшенных. Как он.
Мысль о матери... о том взрыве шлюза... Острая. Слишком. Как нож в незажившую рану. Дмитрий рванул внутренний взгляд в сторону. На другое. На выживание.
Грубые руки. В масляных пятнах, с грязью под ногтями. Утилизатор. Тычет обломанным ржавым ножом куда-то в темноту, в лабиринт вентиляции: -Видишь щель? Там заслонку заклинило. Крысы гнездо свили. Полезешь, щенок? За пайку. И... пол-литра дешёвого пойла.
Ему – девять. И он полез. Вонь помёт, гниющей органики. И страх. Собственный, отдающий кислятиной. До сих пор в ноздрях стоит. Скользкие, липкие стены. Едва пропуска тощее тельце. И паника. Дикая, слепая. Что застрянет. И сдохнет. Там. В кромешной тьме. Как те самые крысы.
Дымный бар. "Ржавый Штык". Вонь дешёвого синтетического виски и немытого пота. Хищная ухмылка контрабандиста: — Малой, шустрый. Просунь капсулу мимо таможни Турванни? У них носы – сканеры... но к детворе... снисходительны. Иногда."
Дрожь в коленях. Ком в горле – сухой, колючий. Шаг за шагом мимо этих... птицеголовых таможенников. Чувствуя жар запрещённого груза за пазухой. Как уголь. А потом первые настоящие кредиты в виде платиновых монет на ладони. Грязные.
Тусклый экран. Старого бортового компа спасательной капсулы. Единственный "учитель". Монотонный голос синтезатора бубнил формулы, астронавигацию, законы физики. Он учился. Под вой урагана в обшивке "Улья-7", прижимая уши ладонями, чтобы хоть что-то услышать.
-"Десять лет..." – пронеслось в голове, тяжело, как свинцовая гиря, - "Десять лет учился бить первым. Ждать удара? Верная смерть. В спину," - рука Дмитрии сжалась на столе сейчас – суставы заныли, воспроизводя старый, мёртвый хват на рукояти ножа. Тот самый.
-"Видел, как жизнь продаётся за пайку синтетика. Серого, как пепел. Как лучшие друзья..." – горькая спазма в горле, -"Предают. За горсть кредитов. Сияющих, как слепые глаза", - пальцы впились в стол белея.
-"Как сильный всегда прав... Пока не появится кто-то сильнее. И не сломает ему хребет. В тёмном углу дока. Тихим скрежетом костей", — горечь заполнила рот.
-"Оно закалило. Выковало броню." – признавал Дмитрий, глядя на собственные руки, на шрамы, невидимые и видимые.
-"Но..." – во внутреннем голосе прозвучала трещина. Глубокая.
-"Но не сожгло дотла. И это... чёрт возьми..." – дыхание перехватило, -"...это пугает."
В памяти всплыло лицо. Другое. Старика-механика. Грубое. Покрытое шрамами жизни, глубже его собственных. Но глаза... устало-добрые.
-Держи, пацан. Твой респиратор треснул. В этой дыре без него – лёгкие сожжёшь за месяц, — мужчина протянул маленькому Дмитрию свой. Почти новый. А через цикл... нашли.
В отсеке. С перерезанным горлом. Из-за трёх кредитов. Я рядом стояла бутылку дешёвого виски. Той самой синтетической дряни.
-"И всё это..." – внутренний голос зазвучал с ледяной яростью. Саморазрушительной, — "Всё это здесь. В этой проклятой консервной банке."
Дмитрий мысленно плюнул на роскошный, мягкий ковёр под ногами, —"Здесь будто стены здесь пропитаны. Не озоном. А памятью. Каждый скрип блока станции... запах масла из вентиляции... они цепляют. И тащат обратно. В те доки. В мой ледяной ад. В вечный голод. В ту беспомощность. Мальчишки, который выживает... но не живёт".
Внезапно – СТУК!
Резкий. Громкий. В дверь. Неэлектронный зуммер. Не шипение гидравлики. ТуК-ТуК-ТуК! Твёрдые костяшки. По дюрасталю. Звук грубый. Физический. Неуместно человеческий. В стерильной тишине люкса. Как выстрел.
Дмитрий вздрогнул всем телом. Рука – молниеносный рефлекс выжившего! – рванулась к плазменному пистолету. Пальцы впились в рукоять с выверенной силой, смертельным хватом. Раньше, чем сознание успело моргнуть.Пустая ампула стимулятора звякнула, покатилась по столу. Звонко. Как выстрел в тишине.