Кейл кивнул в сторону хаоса на столе, в бездну за окном, — Ты не вписался в их позолоченные рамки? — сержант презрительно фыркнул, звук как плевок, — Зато ты вписался сюда. В обшивку "Молнии". В рёв, когда рвёшь с места на полной. В скрип корпуса, когда вжимаешься в пояс, уходя от погони. В пот и масло машинного отделения после боя, — мужчина ткнул толстым пальцем в поднос.
Дымящееся рагу пахло настоящим мясом, специями, — В нашу команду. В нашу семью. И это, босс, – он ткнул пальцем в еду, потом – себе в грудь, – настоящее. Как этот хлеб. Как мясо. Как мы.
Дмитрий вновь вернулся в прошлое. Гулкий смех механика Грота в тесном машинном отсеке "Молнии" после победы над неисправностью гипердрайва. Запах пота и озона. Чья-то рука – шершавая, в масляных пятнах – суёт ему свой паёк: "Жри, босс, а то сдуешься!" Молчаливое напряжение на мостике в его первый боевой приказ – не страх, а доверие.
Юноша смотрел на мужчину. На широкое, открытое лицо. Освещённое теперь не только холодным светом голограммы, но и... внутренним теплом. От этих слов. Стальное кольцо напряжения, сжимавшее грудь, ослабло. Пальцы на рукояти пистолета разжались. Оружие глухо стукнуло о стол. Окончательно. Горечь в душе не исчезла. Но её остроту притупила волна... принадлежности. К чему-то настоящему.
Уголки губ дрогнули. Потом медленно. Почти неохотно. Поползли вверх. Улыбка. Не светлая. Усталая. Кривая. С горьковатой самоиронией. Как шрам, который тянется, когда пытаешься улыбнуться.
-Семья... – произнёс юноша, ещё хриплым голосом, но с прорезающими нотками старого колкого юмора, который знаком Кейлу.
Молодой человек фыркнул, кивнув на пистолет, лежащий на столе, — Которая рискует получить плазменный заряд в глотку... если постучать неправильно? – молодой человек издал сухую усмешку, — Прекрасная рекомендация для родственников, сержант.
Кейл громко хохотнул. Звук – грубый, раскатистый. Эхом отозвался в стерильном пространстве люкса. Поставил поднос с едой на единственный свободный угол стола. Отодвинул стопку кристаллических планшетов грубо, локтем. Аромат специй, настоящего мяса – густой, тёплый – вдруг перебил запах озона и кофе. Заполнил комнату. Сытостью. Жизнью.
-Лучшая, босс! Лучшая гарантия бдительности! – произнёс сержант, вытирая мнимую слезу умиления кулаком. Голос – весёлый, хриплый.
Мужчина толкнул тарелку с густым рагу и куском тёмного хлеба ближе к Дмитрию. Настоящий, с хрустящей корочкой, — А теперь жри. Пока горячее, — взгляд сержанта сразу стал жёстким, — А потом – горизонтально. На восемь часов. Указание ветерана.
В глазах Кейла была непререкаемая твёрдость. Но уже без тревоги. С уверенностью. В правильности.
Слова сержанта сделали своё. Свинцовая тяжесть усталости все ещё давила навеки. Но острая, сверлящая боль в висках – притупилась. Адреналин, гнавший кровь как бешеный реактор, успокоился. Сменился тяжёлой, но приятной истомой. Дмитрий вдохнул глубоко. Впервые за... бог знает сколько часов. Почувствовал не спёртость, а наполняющую грудь полноту. Он открыл глаза. Их стальной блеск смягчился усталостью. Но без прежней мути. Яснее
- Ладно, старый волк... – ответил тихим, хрипловатым голосом юноша, больше похожий на усталый выдох, — Ты победил. Восемь часов. Не меньше.
Повисла пауза. Словно молодой человек давал обещанию вес, глядя Кейлу в прямо в душу, — И... нормальная еда. Не эти... синтетические крошки. Обещаю.
Сержант широко ухмыльнулся. Карие глаза сверкнули торжеством. Смешанным с искренней радостью. Он хлопнул ладонью по столу. Но на этот раз – негромко. Одобрительно. Как будто запечатывая договор.
-Вот это я понимаю, Молния! Рад слышать и видеть, — голос мужчина стал низким. Довольный. Как урчание большого кота, наевшегося сметаны.
Кейл ткнул толстым пальцем в сторону спального алькова, скрытого за тяжёлой, дорогой портьерой. Шёлк Ваэри – баснословно дорогой, — Кровать ждёт. Говорят, шёлк Ваэри, навевает сны хорошие.
Глаза сержанта сразу прищурились, став острее. Сканирующими. Как радары на боевом дежурстве. Веселье кончилось. Пришло время дел. Голос понизился. Как перед боем. Но с ноткой тревоги, — А я посторожу. Чтобы никакие голограммы... никакие доклады... не беспокоили, — прибавляя твёрдости своему тону, Кейл добавил, — Никаких "срочных входящих". Тишина.