Лекс. Свернулась калачиком. Броня во вмятинах, как битая банка. Шлем треснут пополам, забрало отсутствовало. Лицо — маска крови и сажи. Губы синеватые. Но грудь подорванного комбеза слабо поднималась. Жива. Еле. Аптечка Лекс была разорвана взрывом. Остатки бинтов — пропитаны кровью и грязью. Обезболивающего — нет. Только боль, холод и клинок на последнем издыхании.
— Лекс... — Голос Тары был хриплым, как наждак. Она сняла перчатку, прижала пальцы к шее хакера. Пульс. Слабый, нитевидный, но был. — Держись... Слышишь? Держись.
Лекс застонала. Веки дрогнули. Один аметистовый глаз открылся, затуманенный болью и шоком. Увидел Тару. Попытался что-то сказать. Только хрип.
Тара огляделась сквозь дым. Узел «Ариадна» был сметён. Консоли — груды искрящего мусора. Панели вырваны. Провода свисали, как кишки. Трубы текли паром и едкой жидкостью. Воздух в узле становился гуще, ядовитее с каждой секундой. Пар из разорванных труб нёс не только жар, но и сладковатый запах этиленгликоля — медленный яд. И везде... следы. Клочья брони. Тёмные пятна. Обгоревший кусок ремня «Наковальни». Ничего целого. Ничего живого, кроме них. Могила. Тщательно подготовленная. Полигон. Слово Скорпио жгло мозг. Она была не противником. Образцом для испытаний. 'Полигон'. Слово жгло, как его 'Нейронный Бич'.
Шум. Не сверху. Из вентиляции. Справа. Не шипение. Не гул. Скрежет. Многоголосый. Как будто десятки ножей точат о металл внутри шахт. Потом — тихий, слизкий шлепок. И ещё один. Ближе. Скрежет в вентиляции не просто приближался. Он менял тональность. То высокий визг, то низкое урчание. Как будто твари обсуждали тактику. Или наслаждались их страхом.
Тара замерла. Боль в боку забылась. Адреналин вколотил ледяную иглу в позвоночник. Она знала этот звук. Мандибулы. Очищающие кость от плоти. Дети Скорпио. Они шли. Чуяли кровь. Чуяли слабость. **Холодный сквозняк из разбитого люка внезапно сменился на тягучий, тёплый выдох — пахнущий ржавчиной и гнилью.
Как будто станция вздохнула, готовясь к трапезе.
Тара рванула Лекс за воротник брони, оттаскивая глубже в угол, за груду исковерканных щитов. Не укрытие. Ловушка. Но другого не было. «Резец» жужжал в её руке, бросая синеватые блики на залитую кровью стену. Глаза сканировали дым, цепляясь за каждое движение тени, за каждый звук. Шаг снаружи? Или капля конденсата? Воздух висел тяжёлым, наэлектризованным полотном. Запах ржавого гвоздя и горького миндаля сгустился, смешавшись с новым – сладковато-гнилостным, как разлагающаяся плоть в тёплой луже. Он полз из чёрного провала вентиляции, обволакивающий, удушающий.
— Проснись... — прошипела она Лекс, тряся её за плечо, не сводя глаз с чёрного провала вентиляционной решётки в трёх метрах. Скрежет усиливался. Сухой, костяной щелчок хитиновых клешнёй по металлическому краю. Прямо над ними, — Проснись, чёрт возьми! Они идут!
Лекс закашлялась, выплюнув сгусток крови. Глаз закатился. Сознание уплывало. Тара стиснула зубы. Одна. В развороченной могиле. С едва живым товарищем. И с тьмой, которая шевелилась в вентиляции, наполняя воздух щёлканьем хитина, булькающими звуками из пасти и запахом ржавого железа и смерти. Лабиринт только начинался. И первый его поворот вёл прямиком в пасть.
Красная аварийка мигнула. На микросекунду выхватила длинную, суставчатую тень, уже наполовину вылезшую из решётки. Хитиновый панцирь – цвета запёкшейся крови под чёрным лаком. Каплю густой, янтарной слюны, тянущуюся с серповидной челюсти. Она упала на решётку пола с тихим пшиком. Металл задымился, прожжённый. Пустые, слепые впадины там, где должны быть глаза. Чёрные дыры, смотрящие прямо на Тару.
Лекс внезапно вздрогнула всем телом. Её единственный открытый глаз закатился, зрачок, суженный в точку, устремляясь куда-то в пустоту над Тарой. Губы, синеватые и пересохшие, зашевелились, выдавив хриплый, обрывистый шёпот: — ...паук... с... лицом... твоего... брата... Судорожный вздох. И обмякла. Сознание поглотила чёрная бездна шока, боли или галлюцинаций от яда.
Тара впилась взглядом в чёрный провал решётки, откуда лился жуткий скрежет, сладковато-гнилостный смрад и физическая волна ненависти. Боль в боку пылала, каждый вдох резал как нож. «Резец» в её руке вибрировал на последних парах, жужжание прерывистое, хриплое. Индикатор заряда мигал агонией – последний красный сектор. Секунды.
Она отшвырнула треснувшее забрало. Холодный, ядовитый воздух ударил в лицо. Не страх. Ярость. Чистая. Белая. Выжигающая дотла ледяную пустоту Скорпио.
— СЛЫШИШЬ, ПАЛАЧ?! — её голос рванул тишину, хриплый, сорванный, но громоподобный в тесной могиле узла. — ТВОЙ ЛАБИРИНТ? ТВОЯ ТЬМА? — Она плюнула в сторону решётки, слюна смешалась с кровью. — ГНИЛОЙ КОСТЯК СТАНЦИИ! ТРУХЛЯВЫЕ ИГРУШКИ СЛЕПОГО ТИРАНА! — «Резец» взвыл в её руке, синеватый отсвет залил окровавленную стену, осветив вылезающую из тьмы первую многоногую тень. — ПРИДИ И ВОЗЬМИ, УБЛЮДОК! ПОСМОТРИМ, ЧТО ОСТАНЕТСЯ ОТ ТВОЕГО «СОВЕРШЕНСТВА»... КОГДА ГАСНЕТ ПОСЛЕДНИЙ СВЕТ!