— Да нет. Просто стрельба в голубей в тот момент действовала мне на нервы.
— Вы человек чувствительный, Кай, но вы же немец. Два года тому назад вы и сами участвовали в такой стрельбе.
Кай кивнул.
— Это не объяснение. Логически мыслить — это, по-моему, правильно, а логически жить — нет.
Фиола рассмеялся.
— Вы правы. Не стоит беспокоиться о том, что ты думал вчера. В оправдание Курбиссону вы должны учесть, что он воспитывался в Англии. Там многое списывают на спортивные понятия и при этом бывают не слишком щепетильны.
— Я это учту.
Фиола пожал плечами.
— Неприятная история. Но ведь вы никак не можете с ним договориться… — Он испытующе взглянул на Кая.
Кай выдержал взгляд и спокойно ответил:
— Верно, я никак не могу с ним договориться.
Оба какое-то время молчали. Фиола задумался. Он понял, что Кай имел в виду, он ведь и сам пытался намекнуть на это своим вопросом. Кай жаждал ссоры, ибо он хотел Лилиан Дюнкерк и ссора бы его оправдала.
— А если Курбиссон извинится?
— Он не извинится.
— Вы правы. — Фиола продолжал размышлять. Потом сказал: — Насколько мне известно, вы хорошо стреляете из пистолета…
— Да.
— Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что Курбиссон этого совсем не умеет. Это же катастрофа. Ружьем он владеет отлично, тут у него почти нет соперников, но пистолеты… А учиться ему уже некогда…
Кай тихо сказал:
— Не волнуйтесь. Я в него не попаду.
— Я был бы вам признателен, если бы вы отнеслись к делу именно так.
Кай кивнул.
— Это и без того входило в мои намерения.
Фиола протянул ему руку. Кай прибавил:
— Я даже дам Курбиссону шанс.
Фиола был озадачен.
— Что вы хотите этим сказать? Стрелок он плохой, кроме того, я, разумеется, сейчас же отправлюсь к нему.
Кай протестующе поднял руку.
— Я не это имел в виду.
— Значит, я вас не совсем понял.
— Этот инцидент возник не без моего участия, хоть и в ином смысле, возможно, я даже сам его спровоцировал.
Фиола сразу поднял голову и осторожно сказал:
— Думаю, что теперь я понял. Вы хотите сказать, что инцидент все равно был неизбежен…
— Да. Он произошел бы довольно скоро. А так мне удобней, к тому же я могу дать Курбиссону формальную сатисфакцию. Это поможет ему… — Кай запнулся, — хоть как-то справиться с ситуацией. Он увидит, что признана причина, и хоть она не настоящая, но менее болезненная для него, чем дальнейшие события, ведь он еще слишком молод, чтобы понять: самое ценное его качество — именно его молодость.
Фиола улыбнулся.
— Приятно было бы еще с вами поболтать. Но я хочу еще поговорить с Курбиссоном, вы ведь знаете, что он мой дальний родственник. Потом я потолкую с Льевеном и О'Доннелом. Когда вы предполагали?..
— Завтра утром…
Фиола поехал к Курбиссону, у которого совесть была нечиста и потому он пытался держаться холодно.
Фиола на это не обращал внимания. Он подошел вплотную к Курбиссону и сказал решительно и спокойно:
— Вы спровоцировали дуэль, Рене, на которой я буду секундантом. Одного этого факта достаточно, чтобы вы уяснили себе характер поединка. Я желаю, чтобы вы ни в коем случае не рассматривали его иначе, нежели как формальное улаживание спора. Ни в коем случае, Рене!
Он нахмурился и бросил быстрый взгляд на Курбиссона.
Тот нерешительно и словно протестуя отвел глаза.
Фиола направился к двери, но, уже стоя возле нее, еще раз обернулся.
— Вы меня поняли, Рене?
— Да… — Курбиссон не шелохнулся. Он был бледен и выглядел усталым.
Фиола условился встретиться с Льевеном. Вместе с О'Доннелом и Шаттенжюсом они обсудили время и место встречи.
Порешили сойтись послезавтра ранним утром возле площадки гольф-клуба Монте-Карло.
Море было свинцово-серое и светлело только к горизонту, в бухтах стояла тьма, черная, как чугун. Волны накатывали на берег с большими промежутками, — какая прекрасная мысль: взять и заплыть в свинцовое волшебство раннего утра, когда серебристая синева еще спит, разбудить ее брызгами, пеной и отблесками лучей на светлой коже, покамест восходящее солнце не озарит пурпурным сияньем блестящую гладь.
Кай прозяб у себя на балконе в холодном воздухе, набравшемся той мистической прохлады, что после захода солнца налетает на бухты, как орда призраков.
Он оделся. Ему пришло в голову, что он уже несколько дней не оказывал внимания Мод Филби, и он решил сегодня же ее навестить.
Его вообще одолевал рой самых разнообразных мыслей. Он думал о своей машине, о Барбаре, о Мэрфи, о юном Хольштейне и пришел к выводу, что жить и ожидать чего-то впереди — замечательно.
Он знал, отчего такие мысли пришли именно теперь, и это было еще одной причиной, почему он любил подобные ситуации.
Продолжая зябнуть, он прошел в ванную и пустил воду. В ванной было тепло, она блестела никелем и кафелем. Набирая пригоршнями крупную ароматическую соль, он сыпал ее в ванну. Тело охватило блаженство, как бывает в Исландии, когда с холода заберешься в теплую постель. Потом кожу обжег холодный душ; дело довершило махровое полотенце.
Фиола и Льевен, прихватив с собой врача, поднялись по бульвару Де Монте-Карло и встретились с Каем в «Кафе де Пари».
Машина взяла курс на Гранд-Корниш, делая поворот за поворотом, пока не свернула на ответвление дороги, которое вело к Коль-дель-Арм. С одной стороны взгляд упирался в каменные стены, с другой открывался вид на скалу Монако, где тускло светились редкие огоньки и расплывались в дымке очертания бухт. С каждой минутой становилось все светлее. Заблистало море, и заалели вершины Приморских Альп.
Когда они подъехали к плато, где располагались площадки для гольфа, взошло солнце. Фиола взглянул на часы. Они прибыли точно вовремя. Оставив машину возле площадок, они пошли пешком к условленному месту.
Там еще никого не было. Но слышалось, как вверх по дороге едет какая-то машина. Доносились приглушенные гудки, порой сильнее, когда машина шла по направлению ветра, слабее, когда виток серпантина уводил ее за скалу.
Льевен стал всматриваться и удивленно сказал:
— Только двое, но возможно…
Взаимное приветствие было сдержанным.
К удивлению Фиолы и Кая, приехали О'Доннел и Шаттенжюс. Шаттенжюс — злобно-серьезный, О'Доннел — весьма озабоченный.
Они остановились в ожидании и тихо переговаривались. О'Доннел еще раз вернулся к дороге и через несколько минут пришел назад, качая головой.
Шаттенжюс сделал жест, означавший, что хватит ждать, и подошел к Фиоле.
— Давайте сверим часы.
— Шесть часов десять минут.
— Стало быть, десять минут сверх обговоренного времени. Я должен, к своему прискорбию, заявить, что нам со вчерашнего вечера не удалось найти виконта Курбиссона. Поэтому мы и не можем объяснить, по какой причине он не явился. Судя по обстоятельствам, я пока могу сделать только один вывод, что, должно быть, какой-то несчастный случай или совершенно неотложное дело помешали виконту сообщить о себе. Прошу вас принять это мое заявление и до выяснения подробностей не ставить нам в вину тщетность наших усилий.
Фиола был испуган и посмотрел на О'Доннела, а тот с выражением безнадежности сказал:
— Он не ночевал дома…
Льевен положил руку на плечо Фиоле и стал прислушиваться. Все умолкли и напрягли слух. Ветер донес до них шум еще одной машины.
— Доктор, — попросил Фиола, — нам не видно, кто едет, пожалуйста, отойдите немного назад.
Кто-то торопливо к ним приближался. Шаттенжюс вдруг снова стал чопорным и отошел в сторону. Между деревьями показался Курбиссон.
Он был бледен и взволнован. С почти отсутствующим видом поздоровался со своими секундантами и заговорил с ними. Шаттенжюс хотел подойти к Фиоле, однако Курбиссон остановил его усталой улыбкой. Он был совершенно сломлен, однако у него еще хватило выдержки самому довести дело до конца.
За день до этого, когда все уже было согласовано, он хотел повидать Лилиан Дюнкерк, однако утром ее не застал.