Однажды Изке сказал Зефри об этих мыслях. Она ответила совсем не так, как в дороге. Разозлилась, накричала на него, потом плакала. Изке ужасно стыдился, но зато понял: это её страхи тоже.
Кроме них с Зефри до последней станции добралось человек тридцать.
– Я думаю, – рассуждала Зефри, – сюда смогли доехать только хорошие люди. Вот уверена: так и есть!
Но Изке всё равно верил только тем, с кем подружился в пути.
Первый был Тод. Высокий парень с широченными плечами, в грохочущих ботинках с железными набойками, молчаливый и мрачный. Когда-то он сбросил с поезда сального мужика, пристававшего к Зефри, и с тех пор помогал во всём. Даже сменил вместе с ними состав, потеряв одну из немногих надёжных работ нового мира. Правильно сделал: второй путь не уцелел. Новое направление тогда увидел Изке, за это Тод иногда звал его навигатором. Изке ужасно гордился этой серьёзной кличкой, а Зефри, взбудораженная, потрясённая, рассказывала о предсказании каждому встречному ещё пару месяцев – но особо никто не верил.
Поверили только Кираду и Шемке. Обоим было за шестьдесят, они прожили вместе всю жизнь, сумели обогнать Океан и продолжали видеть в этой жизни радость – и во время пути, и теперь, когда путь оборвался. Шемке носила очки с цепочкой на дужке и часто прятала за ухом карандаш (улыбалась: «Привычка из прошлого»). Она пересказывала Изке старые книги, учила его считать. Называла их детьми, а Зефри иногда – внучкой. Зефри вздрагивала, но не поправляла. О потерянных семьях никто на станции не говорил. Такое было правило, негласное, но понятное всем. Только однажды Изке видел Шемке печальной. Был ужасно долгий переход, изматывающий, голодный. Океан двигался так быстро, что целые дни проходили в его тени. Шемке смотрела на Океан в окне – упрямо и пристально.
– Когда-то я очень боялась смерти, – сказала она вдруг, – чем старше становишься, тем страшней. А потом перестала. Будет, как будет. Да? Вас, детей только жалко. Разве такая должна быть жизнь?
Вслух она не продолжила, но Изке понял. Жизнь должна быть совсем не такая, это вообще не жизнь. Океан – смерть всего мира, общая смерть, громадная. И как от настоящей смерти, от него не сбежать.
– Не пугай пацана, – нахмурился тогда Кираду, – какая ни есть жизнь, вся наша.
Достал гитару и стал играть. Песня была старая, грустная, но здорово отвлекала в дороге. Эта гитара давно разбилась, но уже на станции, в брошенном городе Кираду нашёл другую. Первое время в поезде часто звучала музыка.
Тогда все говорили о том, чтобы отремонтировать монорельс, рискнуть двигаться дальше. Но Океан не просыпался, и об этих планах постепенно забыли. Жизнь застывала в спокойствии, как в смоле. В нём стыли песни, истории, мысли о будущем.
Когда треснула пластинка и Океан обрушился на мир, Изке было шесть. Он не знал, сколько точно времени прошло, но Шемке считала недели и говорила, что примерно столько же. Океан разделил время жизни Изке напополам. Его пугало, что скоро вторая часть станет длиннее первой, зачернит её, смоет из памяти, и этому никак нельзя помешать. Разве что Океан проснётся и проглотит всю жизнь вместе с последним осколком мира.
~
Что-то чудно́е приснилось Изке – шум и грохот, цветной поток, сминающий сердце. Очнувшись, он сперва принял гром крови в висках за стук колёс, дыхание – за свист ветра в пластинах вагона. Словно поезд ожил, снова мчался вперёд, дальше, дальше. Но крапины звёзд за окном неподвижно прилипли к небу. Поезд стоял.
Вдруг померещилось: Изке лежит в земле, земля – чёрная под чёрной стеной океана, не даёт шевельнуться, вдохнуть. И с каждой секундой – хуже. Время таяло. Уходило – куда-то туда, где растаял сон.
Изке вскочил, вышел в тёмный коридор. Побрёл сквозь блёклую тьму, мимо тускло подсвеченных окон, мимо редких разговоров за сомкнутыми дверьми. Хотел посидеть в баре – кто-нибудь мог там дежурить сейчас, могла и Зефри – но передумал. Сон догорал в крови, по-прежнему яркий до боли. А наяву было душно. В неподвижности – душно. «Так уже невозможно, – стучало вслед сну, – пусть что-то изменится, так невозможно».
Решил выйти на воздух – хоть ненадолго. Страшно, конечно: в густой просоленной тьме могли прятаться мародёры, твари, покинувшие Пустой Океан, как первые жители планеты (Шемке рассказывала) когда-то покинули настоящий.