Мой Степа погиб за какую-то там высоту, а Лукашина сына убило еще в эшелоне… Ты давай нетерзайся, а сбегай, куда разрешил тебе ротный. И солдат побежал, до сипоты гоняя воздух
прокуренными легкими. Высота отыскалась сама на той стороне эшелона. Будто берег высокий над
рельсовой речкой поднялся и горкой разлегся напротив вокзала. На окраине горки увидел кресты под
березами и огромную клумбу земли, обнесенную дерном, листвой побуревшей притрушенной, с
обелиском дощатым под красной звездой. Сняв пилотку, едва отдышавшись, он долго глядел на
звезду, будто сын воплотился в нее. Неотрывно глядел, пока ноги держали. Потом на колени осел и
холодную сырость земли ощутил обжигающе-остро. Все не так, как мечтал он увидеть. Не курган
этой взрытой земли, а могилку отдельную, даже пусть со звездой в изголовье, но в сторонке, под
сенью берез. А теперь… Теперь они тут, породненные смертью, сыновья и отцы, чьи-то деды и
внуки – единое целое. И отныне одна у них Слава, одна Родина-мать. Здесь навеки родная земля. -
Вот и встретились, сынка моя дорогая,- сказал он омытой дождями звезде. – Ах ,ты мать моя
матушка! Родненькие… -Ты, Никитич, вставай,- сквозь печальную музыку ветра в ветвях он
расслышал слова старшины.- Нам еще за сынов до Берлина итить. Попрощался с могилой солдат, с
сыном мысленно распрощался. Глаза оторвал от звезды надмогильной с трудом, будто к сердцу уже
приросла. В мире звезд она стала солдату дороже других. Безымянным проулком спустились они с
высоты. -Может, этой вот стежкой твой Сережка бежал с пулеметом? -Может… Шел солдат
отрешенно. Перед ним проявлялась то солнечно-белой, то черной звезда надмогильная, образ сына
собой застилая. И подумал солдат: кто бы к братской могиле потом ни пришел и с какой бы печалью
не вспомнил погибших, перед ним будет вечно звезда пламенеть! Даже пусть она будет в
облупленной краске, потемневшей от стужи и влаги – она есть и останется символом вечным, знаком
доблести павших за Великий Советский Союз. Батальонцы тем часом блок-пост обступили.
Молодые солдаты, еще не видавшие боя, с холодным почтением трогали пулями кусанный бетон, на
место немца-пулеметчика вставали, с раздумчивой серьезность на лицах глядели в амбразурный зев.
Смекалистые знатоки и балагуры догадки выдвигали, как это русский пулеметчик изловчился
«укапутить» в бетон одетого фашиста-пулеметчика! -Если пули пошли вот таким рикошетом, значит,
бил он из той вон воронки! Где колесная пара торчит из земли. Видишь? -А может он шарахнул
разрывными! -Скажи еще, что из карманной пушки! Расстегнул кобуру, что пониже пупка, вынул и
застрелил! «И ржут,- без обиды подумал солдат и улыбнулся невольно.- Как дети. А впереди ждут
окопы. А может, сходу в атаку пошлют! Они знай себе ржут да хохмят. А подумать, дак правильно
делают! Все же, как ни считай и что ни говори, а молодые солдаты – это герои войны!» В стороне
эшелона раскололся ружейный выстрел, и по этой команде солдаты бегом возвратились в вагоны.
Тревожа станцию короткими гудками, с глухим перестуком на стрелках, на первый путь заходил
санитарный с фронта. Вагоны с красными крестами в кругах белесых были усеяны пробоинами
свежими, заметными издалека. Разбитые окна брезентом затянуты. -Вас опять обстреляли, браток?-
спросил машиниста осмотрщик вагонов. -Бомбили под Добрушем. Только вырвался, глядь –
«фоккер» заходит. Без помех отстрелялся, паскуда. Как мне тендер не продырявил… И добавил
увесисто: -Курва фашицкая! Машины и люди с носилками уже вдоль платформы стояли. Дышало и
двигалось все по отработанной схеме. Кто-то властный, согласно законам войны, непрестанно
следил, чтобы схема не сбилась. Вынесли девочку в форме военной. Над карманом нагрудным
медаль «За отвагу». Две косички вдоль щек. В сапожках хромовых. Будто спящая. С носилок
положили на брезент. Все, кто был рядом обнажили головы. Пилотки сняли даже те, кто умерших и«фоккером» убитых выносил. -Из нашего вагона девочка… -«Фоккер» очередь дал на последнем
заходе, а она несла судно… -Вертела папироски нам, безруким, а послюнить стеснялась… Раненых
вывели. Вынесли. А тех, чьи жизни погасли на пути к этой станции, сносили на кузов ЗИСа, чтобы, в
путь провожая последний, на детей своих глянуть могла скорбным небом Советская Родина.
Разбитый поезд отвели в тупик. А паровоз-солдат, через какое-то время недолгое, заправившись
водой и углем, увел другой состав с крестами милосердия, гудком прощальным осеняясь, как
крестом, под небо черное войны, судьбе неведомой навстречу. И станция зажила прежней жизнью.
Под кубовой с мазутной надписью на стенке «кипяток» солдаты котелками забренчали. Гармошки
инвалидов зарыдали под самодельные куплеты о войне, о танке и братишке-самолете. А женщины –
ремонтники путей, со страдальческой гримасой отвращения к тому, что они делают сейчас, закинув к
небу подбородки и шеи вытянув, шажками семенящими, длинный рельс понесли на ломах к тому
месту путей, где какое-то время назад зияла воронка от бомбы. -Ой, ты мать моя, матушка родная!-
отозвался солдат на видение это молитвенным шепотом.- Бабоньки наши! На вас теперь держится
все: и страна, и война! Господи Боже ты мой! Погляди на святую правду! На другой бы народ такое –
подох бы давно! У раненых, что очереди ждали на посадку в санитарные машины, как будто
невзначай солдатские бушлаты расстегнулись, а из-под них заполосатились тельняшки. -Морская
пехота!- солдат догадался.- Братишки! Ребятушки с форсом! И воюют отчаянно!.. Перехватив
внимание солдата, у костерка, что напротив дымился, гармошка тихо распахнулась. Перебором
прошлась, помурлыкала, в себе отыскивая что-то, зазывно-тихо повела мелодию знакомую, кого-то
явно поджидая. И тут, над военным людом, над платками, над взрытой бомбами землей, детский
голос, красивый и звонкий взлетел:
Дрались по-геройски, по-русски Два друга в пехоте морской! Один паренек был калужский, Другой
паренек костромской!
Морская пехота, что сгрудилась в кучки, на голос мальца обернулась, убрала цигарки, забыла про
раны, в молчании строгом застыла. Они точно братья сроднились, Делили и хлеб, и табак. И рядом
их ленточки вились В огне непрерывных атак!
И солдату увиделось, что толчея станционная в суете своей обыденной притихла, вроде как
затопталась на месте, на песню наткнувшись. И заметили разом и гармониста в бинтах под фуражкой
с околышком черным, и малыша-оборванца, не поднимавшего глаз от углей костерка у ног его
босых.
В штыки ударяли два друга И смерть отступала сама,-
пел оборванец, и шея его тонкая вслед за песней из лохмотьев вытягивалась и струной натянутой
звенела:
А ну-ка, дай жизни, Калуга! Ходи веселей, Кострома!
-Ах ты мать моя матушка!- не удержался солдат от восторга.- Пичуга такая! А вон как за душу берет!
-И я так умею!- услышал солдат. Перед вагоном стоял паренек лет семи в армейском кителе с полами
обгорелыми. Из-под пилотки нахлобученной глаза лукавились усмешкой:
Ты, подружка дорогая, как твои делишки? -Слава Богу, ничего, будут ребятишки!-
Не дожидаясь согласия солдата, прокричал паренек и затих в ожидании улыбки одобрения, как
награды, на которую рассчитывал. Но солдат только брови нахмурил, будто крик этот болью застрял
в голове. Паренек потускнел, понимая, что выдал не то и пора уходить. Но от кухни уйти просто такневозможно, когда впалые щеки прилипли к зубам. И запахи хлебные сводят живот. Может, этот
солдат подобреет? Вон как слушает песню, аж окурок цигарки погас на губе. А босые ноги парнишки
стоять не хотели на месте, жили будто бы сами по себе. Когда холод студеной земли до макушки,