Бетон был достаточно толстым, чтобы вместить корпус двадцатидвухметрового танка «Климент Ворошилов».
Он поднял взгляд на огромный экран на стене – очередной из новых протоколов безопасности, введённых после попытки переворота Осипа Шипенко, – и поморщился. Маленькие часы в углу отсчитывали время до его совещания – оставалось четыре минуты сорок секунд. Теперь этот экран был его окном в мир, единственным способом общения с советниками и министрами. Он был более изолирован, чем когда-либо, и если раньше это его не беспокоило, то теперь беспокоило. Это действовало на нервы, отвлекало и окрашивало каждую мысль в серый, едкий туман паранойи. Но что ему было делать? Личный контакт, даже с самыми доверенными соратниками, был лишь одной из многочисленных жертв предательства и измены Осипа. Это был факт. Лучше с этим покончить.
Какая ирония, подумал он. Он , человек, который только за последнюю неделю арестовал и заключил в тюрьму более восьми тысяч человек, сам стал заключённым. Он, владевший страной, сотней дворцов, тысячей дач, миллионом акров земли, не мог покинуть пределы тесного, затхлого бункера времён холодной войны.
Он не виделся лично ни с кем, кроме врачей, охранников и домашней прислуги, и даже им нельзя было доверять. Они работали только под страхом смерти – не своей собственной, а своих детей. Молотов распорядился, чтобы в бункере работали только родители маленьких детей, а сами дети были насильно взяты под опеку государства. Хотя о них заботились разумно, и родителям разрешали частые свидания, дети не могли свободно уйти, и все понимали, что они, по сути, заложники, которых держат под дулом пистолета. Если с президентом что-то случится, если в бункере прозвучит хоть малейший намек на подстрекательство к мятежу или измену, все дети будут расстреляны. Таков был распорядок.
Вот и всё. Вот парадокс. Человек с самой большой сухопутной армией в мире, с большим количеством самоходной артиллерии, чем у Америки и Китая вместе взятых, боялся даже собственного повара, собственной судомойки, собственных врачей и медсестёр. Было время, когда он был защитником народа, освободителем, вернувшим страну к величию после унижения распада Советского Союза. Было время, когда он был национальным героем, которому аплодировали при каждом появлении на публике, почётным гостем на каждом официальном мероприятии, когда он гордо стоял на Красной площади, пока бесчисленные проходящие солдаты салютовали ему в День Победы.
Парады. Те времена прошли. Теперь он даже не мог войти в комнату с окном, опасаясь быть застреленным кем-то из своих же граждан.
В этом и заключалась сложность переворотов. Им не обязательно был успех. Сам факт попытки, сам факт того, что кто-то был достаточно безумен, чтобы попытаться захватить власть, был достаточным, чтобы развенчать миф о непобедимости. Ведь подобные мифы были вещью ненадёжной, и Молотов понимал, что такой режим, как его, основанный на страхе и принуждении, больше зависит от видимости непобедимости, чем от самой власти. Молотов знал, что вся политика, вся власть проистекают из историй. Войны, вопреки распространённому мнению, велись не за землю, не за еду, даже не за нефть и золото. Войны велись ради историй – тех историй, в которые верили о себе народы и нации. Тот факт, что кто-то имел наглость бросить вызов правлению Молотова, был криптонитом для истории, которую он рассказывал миру. Это было опасно в той же степени, что и всё остальное – санкции, экономический спад, гибель тысяч солдат на Украине – никогда не было. Это заражало умы людей. Это дало им идеи. Это дало им надежду. И поэтому требовало ответа.
Этот ответ был бы столь же быстрым, сколь и беспощадным. Действительно, кровопролитие уже началось. Все, кто участвовал в перевороте, все, кто хоть как-то был связан с Осипом Шипенко и его шайкой заговорщиков, были уже мертвы. И не просто мертвы, а казнены давно запрещёнными методами, впервые применёнными ещё при Петре Великом. Среди них – захоронение заживо сотни генералов на территории Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге и утопление более трёхсот военнослужащих Президентского полка в ледяных водах Москвы-реки. Эти убийства должны были продолжаться, и прокурорам было поручено найти или сфабриковать улики, необходимые как минимум для ещё трёх тысяч казней. Утолить жажду мести Молотова требовало времени. И много крови.