Маленький Лешка сидит на табурете посреди тесной кухоньки и мать его стрижет. Клочья мягких черных волос падают на голые плечи и коленки, нестерпимо щекоча - он действительно зарос. Последнее время у мамы очень мало времени на домашние заботы - после смерти отца она вынуждена каждый день долго и утомительно работать, чтобы прокормить себя и сына. От прикосновения состриженных волос покрываются пупырышками руки и ноги. Мать стрижет его старой механической машинкой - с каждым нажатием на рукоять зубья ножниц ходят туда-сюда. Особенно страшно, когда они поскрежетывают у уха, в том месте, где кожица тонка и чувствительна. Временами неуклюжий механизм зажимает волосину и выдергивает ее с корнем. Леха хнычет, а мать приговаривает:
- Ну, ну, не хнычь. Ты же уже большой у меня, Алешка. Але-е-шка… Але-е-е-шка.
Голос стелется над болотами и корявым лесом, приближается и удаляется, зовет.
- Але-е-е-шка...
Звонкий и глухой одновременно, он похож на материнский и не похож совсем. Но надо идти на зов...
Леха очнулся на насыпи, без куртки, броника и ботинок - как спал, так и пришел. Мокрые от дождя камешки больно впивались в ступни. Что-то черное метнулось от ног и исчезло в ночном тумане. Ногу жгло. Мелодичный зов превратился в утробный стон.
- Леха-и-и-у-у....
Сиротливо трясла своими полумертвыми плетьми ива, росшая у края насыпи. По случаю весны она пыталась родить зеленые листики. Получалось так себе - не пойми что. Почки были редки и уродливы и лопаясь не там, где положено, выдавливали из себя зеленую массу несформировавшегося листа в самых неожиданных местах. С неба струился даже не свет, слабый намек на него - дождь прошел и облачный покров поредел, а с той стороны облаков вовсю светила луна, превращая тучи в мутный экран театра теней. Светила, как и тридцать, и сорок, и сто лет назад - ей не было дела до смерти своей хозяйки, вокруг которой она нарезала бесконечные круги.
Во тьме, объявшей обширное поле, которое постепенно переходило в бескрайнее болото, сверкнули огоньки. То-ли чьи-то глаза, то-ли какие-то светляки. Снова послышался утробный звук, уже совсем не напоминающий членораздельную речь - мозг Лехи, пробуждаясь, стал неподвластен наведенному мороку. Ему ответил чей-то вой вдалеке в темноте, и налетевший порыв ветра услужливо разнес заунывные звуки по округе.
Твари, вторгшейся в его сновидения и завлекшей сюда, вряд-ли был по зубам бодрствующий и готовый к отпору человек, иначе Леха бы уже начал перевариваться. Но и поводов для оптимизма не было - он стоял сейчас метрах в двухстах от станции, без защиты и оружия. Ранка на ноге стремительно распухала и пульсировала. После заката вокруг станции всегда шастало много разной живности - в иные ночи они терлись о стены, скреблись в дверь и иногда гулко топали на крыльце. Вот для них-то Леха, как главное блюдо - самое то. Леху продрал озноб. Он стал продвигаться по насыпи в сторону станции. Тихо и осторожно, чтобы не потревожить камешек и не оповестить округу о бесплатном ужине.
Когда, спустя бесконечность, он смог запереть дверь станции изнутри и привалился к ней спиной, рубаха на нем было мокра от пота, несмотря на ночной холод. Уходя, он оставил станцию открытой и в темноте комнатенки вполне мог таиться теперь незванный гость. Но после вынужденной прогулки во тьме ночи казалось, что все неприятности позади и ничего в теплом и пропахшием дымком мраке навредить ему не может. Навалилась эйфория. Тело стало легким и невесомым. Только было очень холодно. Он протянул руку, нашаривая висевший на вбитом в косяк гвозде дежурный фонарик. Нащупал, зажег и обвел лучом комнату. Вот его автомат - лежит себе спокойно рядом с подушкой. Он мазнул лучом по стенам, потолку, высветил углы - никого чужого не было.
Леха отклеился от двери и подсвечивая себе фонариком, добрался до кровати. Обняв автомат, он дрожал под одеялом, пытаясь согреться и прогнать холод, сковавший как его тело, так и душу. Нога ныла и пульсировала, отдавая болью в голове. Отныне мало быть начеку, пока бодрствуешь. Теперь кто-то снаружи нашел способ достать его в то время, когда он был беззащитен. Запертые двери и окна и надежное оружие перестали быть защитой. Он сам, своими руками отопрет засовы и выйдет к неведомому охотнику - нате вам, жрите.
Впервые за все время изгнания Леха пожалел, что рядом нет никого, на кого можно было бы положиться. Хотя бы собаки. Он представил себе станцию, стоящую посреди темных болот, и себя в ней. Масштабы были несопоставимы и подавляли разум, ввергая в отчаяние - огромные болота, сонмы тварей, движимых одним желанием - жрать, и маленькая искорка посреди них - он, Леха, в хрупкой скорлупе станции.
Да, Убежище было относительно недалеко. Там цивилизация, там тысячи людей. И эта мысль грела. Сейчас, в этой страшной ночи неважно было, что путь туда Лехе заказан. Странное существо человек - сейчас даже о бандюгах, которые шныряли по округе, Леха думал с теплом. У него есть станция, а как им там, на болотах?
Он проваливался в сон-забытье. Мысли, гремя, тяжело перекатывались в голове. Выхода не было. Во все оставшиеся стороны - болота. Что делать и куда идти было неясно. На болотах он не выживет. В Убежище его не пустят, как ни просись. Не осталось никого, кто бы замолвил за него словечко, а Хан, единожды сказав, от своего слова не отступится. Одно было понятно - со станции пора было уходить. Уходить...