— Знаю. Легче не станет, если ты постоянно будешь думать об этом. У меня есть валерьянка. Она снимает стресс, спасает от бессонницы и помогает в случае напряжения. Рекомендую к применению, но не злоупотреблять.
— Я не могу находиться одна. Наедине со своими мыслями. Они будто бы убивают и сжирают заживо.
— В таком тяжёлом состоянии людям опасно находиться одним. Тем более, я бы сказал – нельзя.
Я молчу, а он как-то сжал челюсти.
— Не будешь же ты вечно находиться рядом со мной, дабы мне не становилось хуже?
— Решено.
Я не поняла его резкого утверждения, за счёт которого он проигнорировал мой вопрос, а затем не полез в аптечку и нашёл то, что искал.
— Держи. Выпей. Я посижу с тобой, пока ты не уснёшь и пока она не начнет действовать.
— Нет.
— Посижу и точка.
Я лишь слабо пожала плечами, и не смела с ним спорить. Зачем? Меньше всего мне хотелось оставаться одной и самоубиваться, иначе рано или поздно я бы полезла на стены или бы стучалась головой. Если он сам решил посидеть, то пусть сидит. Хуже от этого не станет.
Полчаса, возможно чуть больше, пока валерьянка успешно не начала брать своё – Ярослав разговаривал со мной. Я лежала головой на подушке, смотря куда-то в сторону, где соприкасалась стена с потолком, по моему лицу периодически скатывались новые, свежие дорожки горячих слёз. Так глупо плакать при парне, особенно при незнакомом, но я наплевала на все стандарты.
Всё равно, что он думает. Я его не знаю – он не знает меня.
Я их вытирала тыльной стороной ладони. Казалось бы сколько можно ныть? Но я ничего не могла поделать. Я убита. Мое тело меня не слушалось. Я испытывала шок от случившегося и сомневалась, что в скором времени приду в себя. Я отказывалась принимать реальность и всё происходящее в ней. Думалось, что закрою, открою глаза и я дома, а мой дом рядом с ним, и ничего страшного не произошло.
В конечном итоге, сколько бы я себя не утешала сопливыми и наивными мыслями, – итог один. Это просто стадия шока и отрицания. И ничего не будет так как прежде.
Ярослав сидел на краю кровати и о чём-то говорил. Нет, он не рассказывал про свою семью, или про других своих близких, а просто говорил на нейтральные темы, чтобы отвести мое внимание и дать мне спокойно уснуть. Мое сознание его внимательно слушало и медленно проваливалось в сон. В основном он болтал просто о жизни и о разных жизненных ситуациях, о людях, и я не успела переосмыслить то, что решила спросить:
— А у тебя, где родные?
Я подняла на него свои покрасневшие глаза, из которых больше не шли слезы.
— Пора спать, — строго проговорил он и одарил меня на секунду серьезным взглядом, а затем отвёл глаза.
Он явно не был расположен разговаривать о чем-то подобном. Я и не настаивала расспрашивать его в этом направлении. Мало ли какие причины могут быть. Просто почему-то стало интересно, где его семья, только и всего. Но по всей вероятности мне не стоило задавать любопытные вопросы, мы ведь друг другу чужие, а не друзья, чтобы о таком спрашивать.
Яр продолжил что-то говорить, и я так и уснула под его бормотания и не услышала, как он ушёл, укрыв меня плюшевым пледом.
| Глава 4 |
есть две причины, по которым люди не говорят о чём-то: либо это ничего для них не значит, либо это значит всё.
(автор неизвестен).
Целую ночь я не сомкнула глаз и проплакала тихо в подушку. Это отняло много сил, неудивительно, что я быстро вырубилась где-то под утро, чувствуя себя неважно до изнеможения, зато завернутая в мягкий, плюшевых серый плед. Поняв, что это дело рук бледнолицего, постаралась вспомнить, что он ещё мне вчера говорил до того, как я уснула.
По-моему под конец я спросила у него про его близких, и он замолчал. Может быть не стоило встревать со своими расспросами к чужому человеку и лезть в личную жизнь? Наверное.
Утро меня встретило пасмурным, холодным и отталкивающим, а ночью ничего не снилось, что даже хорошо. Я не хотела справляться, противостоять и биться ещё и во сне со своей несчастной реальностью.
Ели поднявшись в сидячее положение с тяжёлой головой и чувством опухлости по всему лицу, я протерла сонные глазницы и оглянулась вокруг. За окном тьма-тьмущая, поэтому я посмотрела на время.
7:55 утра, вторник.
Руки вчера сильно болели от отблепившего их холода. Казалось, что я сунула их в горячую печь заживо и не могла вытащить. А засохшие лёгкие ободранные корки костяшках говорили сами за себя. Они давали о себе знать, но не так тревожно и муторно, что меня беспечно радовало, хотя мне следовала в последнюю очередь вообще к этому придираться.