— Экскурсия, знаете ли, в сапогах. Раздобуду соответствующую обувь и пересеку Корнуолл вдоль и поперек, уж сам не знаю как. Неважно… Впрочем, я наверняка не сделаю этого. Какой-то человек уговаривал меня то ли вчера, то ли позавчера предпринять такую эскападу.
— Что за человек? — спросила девушка, по-прежнему не спуская с него глаз. Она сидела чуть откинувшись, повернув в его сторону голову.
— Служащий в гостинице. Молодой человек, который занимается постояльцами.
— О какой это вы гостинице?
Макс стиснул зубы и щелкнул пальцами — эхо прошлось от стены до стены.
— Я уж не помню, какая-то гостиница в Лондоне. Разве это так важно?
— Нет, думаю, что нет. Да вы не сердитесь, — добавила она тихо, подняв руку с тонкими, хрупкими пальцами, что свидетельствовало о склонности к артриту. — Не сердитесь, пожалуйста, я уже ухожу.
— Куда? — спросил он разочарованно.
Девушка улыбнулась и, пожав плечами, ответила:
— На вокзал. Я в Эксетере проездом.
— Вы путешествуете?
— Да, похоже на это, — рассмеялась она.
— А как вас зовут?
— Почему вы спрашиваете об этом?
— Было бы разговаривать с руки.
— С руки! — воскликнула она. — Что за ужасное выражение!
— Возможно, — отозвался Макс. — Думаю, вы уже поняли, я не англичанин. Приехал из России, точнее, из Польши. Моя фамилия Рогойский. Приехал сюда туристом. Попал в этот паб случайно. И пиво не люблю, но меня мучила жажда. Не стану притворяться, будто вы не произвели на меня впечатление. Я одинок и богат. Довольно молод. У меня трудности с английским, особенно если я волнуюсь, вот как сейчас. Мне хотелось бы сопровождать вас в вашем путешествии, мне все равно, куда ехать, но не все равно — с кем. Говорю откровенно, чтобы избежать всех этих уловок, этого театра, когда люди постепенно осваиваются, — одним словом, всего того, что внушает мне отвращение и стесняет, кажется унизительным для каждого. Вы позволите, я к вам подсяду?
Девушка кивнула. Макс допил пиво и закурил. Затянувшись, произнес:
— Благословенный табак. Что бы я делал без него в такой ситуации? В той стране, откуда я родом, курить в обществе женщин считается бестактностью. А у вас?
Она не ответила, забавляясь и изумляясь его речам и по-прежнему смело глядя на Макса, без кокетства и жеманства.
— Я, вероятно, плохо изъясняюсь по-английски, — заметил он, помолчав. — Вы все понимаете?
— Понимаю, — отозвалась она, подумав, но размышляла она, судя по всему, не о лингвистике, а о чем-то таком, что было для нее важнее. — Акцент у вас действительно скверный. Кошмарный, говоря откровенно. Но меня это не шокирует, я и сама говорю не лучше. Я валлийка. Полагаю, что англичане, в особенности с востока, ужасно мучаются, разговаривая с вами.
— Пока я не предоставлял им такой возможности, — заметил Макс, гася в пепельнице окурок.
— Это просто великолепно! — воскликнула она с неподдельной радостью.
Звали ее Дженет Саксон, она была дочерью шахтера, ее отец попал на шахте в аварию и уже пятнадцать лет был на пенсии. Родственников у нее не было. Мать сбежала с каким-то ирландцем в Южную Америку. Дженет жила в Бьют-Уэллсе. Преподавала закон Божий и рисование в евангелической школе. Ей было девятнадцать. Она едет из Плимута, где у нее больная тетя, в Долджло, где живет ее подруга. Одинокая, ни с кем не помолвленная, ни с кем не связанная.
Они просидели в пабе до вечера. Макс рассказывал ей забавные истории о людях из своей страны, о том, как он провел в деревне целый год. По-видимому, говорил достаточно остроумно, потому что Дженет смеялась до упаду. Было уже совсем поздно, когда он спросил, не обидится ли она, если он предложит ей поселиться в той гостинице, где остановился он сам.
— Разумеется, — добавил он тут же, чтоб не нарваться на мгновенный отказ, ибо потом неведомо, что делать, — разумеется, мы закажем для вас отдельный номер, даже на другом этаже, если это возможно, но не затем, чтоб отдать дань приличиям, а затем, чтоб вы не думали, будто я совсем потерял голову. Ну так как? Согласны? Такая возможность у вас есть?
Девушка задумалась, что было вполне естественно, может, припомнила десять заповедей, может, наставления отца или предостережения соседок, а может, даже больную тетушку из Плимута, за которой она десять дней ухаживала, и в конце концов, не найдя ничего, что могло бы послужить препятствием, произнесла тихо, но уверенно:
— Я полагаю, да.
В Эксетере они проторчали почти неделю, совершая прогулки по нескольку миль в окрестностях города. Местность, по которой они бродили, противоречила мнению, что Британия — это страна фабрик, дыма, сажи и изнурительного труда. Здесь, в дымке влажного зноя, жизнь шла размеренно, но со смыслом, люди, казалось, не слишком поглощены делами, всюду было полно безмятежных бродяг и обаятельных дуралеев, рассказывавших нелепые истории без начала и конца. Кругом стояли стеной зеленые деревья, а если пробивались иные тона, то это были цветы: полевые, придорожные и садовые, взбирающиеся по каменным стенам сельских домиков и усадеб. Попадались и великолепные дворцы, обнесенные чугунными оградами, с садами, где длинные, покрытые крупным гравием аллеи начинались сразу от распахнутых настежь ворот. Поселки утопали в каштанах и дубах.