— Мой нынешний визит твои наихудшие предположения подтвердил, не так ли? — поинтересовался Казя.
— Несомненно, — буркнул Макс.
Казя расхохотался, обнажив мелкие гнилые зубы.
— Жалкий! Отвратительный! Кто ж из нас? Кто ж из нас двоих, Макс?
— Когда мы с тобой учились в гимназии, — продолжал Макс, словно этого вульгарного хохота не было, — мы виделись часто вечерами, хотя утром сидели вместе в классе. Помнишь? Ты ни разу не пожелал зайти ко мне. По-моему, ты у меня так ни разу и не был.
— Старая история, Макс, не стоит и вспоминать, — отозвался Казя, вертясь на стуле.
Макс покивал в ответ. Поднял руку, медленно и осторожно прошелся ладонью по густым, коротко стриженным волосам. В комнате стало очень тепло. Из коридора донесся высокий звук, как будто зазвенел при ударе о металл фарфор.
— Извини, Макс, — тихо сказал Казя, — можно взять пирожное?
— Разумеется. Бери все.
— Правда? — переспросил Казя.
Макс глянул на него из-под полуопущенных век. Потертая, измызганная куртка, рубашка, которая когда-то была то ли зеленого, то ли синего цвета, а может, и белого и теперь стала смесью всех этих цветов. Кое-как повязанный галстук и длинные, торчащие из рукавов руки. Грязные, обтрепанные манжеты. Обгрызенные ногти. На среднем пальце левой руки какой-то ярмарочный перстенек.
— Конечно, — отозвался Макс. — Налей себе чаю. Вон в кувшинчике сливки. — И спустя минуту добавил: — Не такая уж железная у меня натура. В моей жизни разные главы, у меня разные ящички, они не заполнены до дна, я освобождаюсь от вещей, людей, воспоминаний… Господь свидетель, не так-то это все просто, я сам часто не ведаю, зачем что-то сделал. У меня не такая железная натура, как у тебя.
— Это хорошо, — отозвался Казя, ссыпая в газету пирожные с тарелки.
— Почему?
— Это сулит успех нашему делу.
— Говоря «нашему», ты не думаешь, я надеюсь, обо мне? — осведомился Макс, и в голосе была, казалось, скрытая надежда, что все обстоит наоборот.
— Само собой разумеется, — отозвался Казя, поглощенный своим занятием.
— Что же касается денег, — вздохнул Макс, — то мне хотелось бы, чтоб ты знал об их происхождении.
— Не понимаю, — ответил Казя, опуская на колени газетный сверток. — Желаешь, чтоб я знал от тебя об их происхождении?
— Да, от меня. Я хочу тебе рассказать…
— Какое это имеет значение! — воскликнул Казя. — Происхождение денег нас не касается.
— И все-таки тебе придется послушать, — продолжал Макс, — не то уйдешь ни с чем. Так что выбирай.
Казя поднял вверх красивые, тонко очерченные брови.
— Это ультиматум? В таком случае я слушаю.
Макс лукаво усмехнулся и, положив ногу на ногу, принялся с удовлетворением разглагольствовать. С тем удовлетворением, какое испытывает человек, разбивая кому-то в кровь физиономию и перечисляя при этом все возможные варианты, которые могли бы спасти его от мордобоя.
— Мой блаженной памяти дедушка Яшка раздобыл их как раз у таких глупцов фанатиков, как ты и твои товарищи. Это было во время мятежа в шестьдесят третьем в нашей округе. Восстание уже едва тлело, но те, кто думал, что не все еще потеряно, дули на пепелище с надеждой, что угли разгорятся. Они были даже больше окрылены и воодушевлены, чем тогда, когда начинался весь этот цирк. Дедушка возил им в лес оружие, амуницию, бумагу — одним словом, все, что им требовалось. Риск, разумеется, был очень велик. В округе — патрули кавказских горцев и казаков. Схвати его казаки — он умер бы мгновенно, поймай его черкесы — умирал бы медленной смертью. Само собой разумеется, в этих условиях было мало охотников гонять фуры с таким горяченьким товаром, какой только можно себе представить, да еще не на один десяток верст. Дедушка делал это, но не бескорыстно. Брал плату, и изрядную. Брал все стоящее: золото, драгоценности, рубли. Деньги были немалые, но рискованные. К счастью, отец Яшки, мой прадед, которого я еще помню, поскольку ему был отпущен долгий век, человек простой, если не сказать — примитивный, почти неграмотный, был малый с головой. Он нашел способ, как часть этих денег и драгоценностей вывезти из страны и поместить в безопасное место. Там их сейчас больше чем пятьсот фунтов, но ты получишь только пятьсот, потому что именно столько ты просишь, правда, Казя? Просишь пятьсот, а может быть…