— Да возможно ли это? Вы что же, желаете сделать моему старику Генри сюрприз?
— В самом деле, — отозвался Макс, — в самом деле, уважаемая. Я хочу сделать ему сюрприз. Сюрприз вам обоим.
— А что это такое? — спросила она, вытирая руки о передник. — Что это такое, мистер… мистер…
— Рогойский, — подсказал Макс.
— Знаю, знаю, у вас какая-то такая фамилия.
— Это трактат о немецкой поэзии, который я писал шесть лет. Да, друзья мои. В этом пакете шесть лет моего труда, который не легче вашего.
— Значит, вроде бы книга? — осведомился Генри, склоняясь над пакетом и притрагиваясь толстым пальцем к блестящей яркой бумаге.
— Да, книга, — ответил Макс, — книга, только не напечатанная. Это рукопись. Правда, она не кончена, но какое это имеет значение, кончена она или нет?
Трактирщица склонила голову набок и надула губы, размышляя над этой проблемой. Она была на полголовы выше своего супруга и гораздо благообразнее.
— Я думаю, так оно и есть, как вы сказали.
— Это рукопись, — продолжал Макс, — большого историко-литературного эссе, его тема — немецкая поэзия эпохи романтизма и люди, которые эту поэзию творили. Я уверен, вы немногие из тех, кто способен оценить мое эссе. Не возражаю и против того, чтоб вы назвали это исследованием или трактатом.
Макс протянул пакет Генри, тот осторожно взял его в свои лохматые лапы и держал благоговейно перед собой, как орденскую подушку.
Трактирщица поправила волосы и громко произнесла, так громко, что впавшие в прострацию завсегдатаи содрогнулись от отвращения.
— Мы очень вам благодарны, мистер…
— Рогойский, — вновь подсказал Макс.
— Да помню я, помню вашу фамилию. Слейди вернется — ух как обрадуется, когда мы ему покажем.
— Слейди — это наш сын, — пояснил Генри, — бьет сейчас китов где-то около Тасмании. Через два месяца вернется.
— Как только вернется, мы ему тут же покажем, — подтвердила Файона.
— Трактат написан по-польски, — заметил Макс, — но, думаю, это не имеет для вас значения. Так же и для Слейди, когда он вернется. Скажи мне, Генри, прав ли я?
Генри кивнул, а Файона осторожно положила свою натруженную руку на пакет.
— Только поглядите, — воскликнула она, — до чего красиво завязано! Одна бумага да ленточка чего стоят! Генри спрячет туда, где мы держим наличные. Не будем трогать, дождемся Слейди и ему покажем. Мы очень, очень вам благодарны, — повторяла она, пока Макс шел к двери, застегивая на ходу свое твидовое пальто.
Двумя днями позже он покинул Англию.
— Теперь надо еще жениться, — пробормотал он, стоя на палубе датского лайнера, который вез его по бурному Северному морю в Копенгаген.
Не задерживаясь в Германии, он вернулся через Берлин в Варшаву в середине декабря 1913 года.
Тут он узнал, что за время его полуторагодового отсутствия в Карлсбаде от воспаления брюшины скончалась бабушка Роза, его сестра Бася, которая три года назад вышла замуж за подающего надежды львовского архитектора, родила меж тем дочку.
Рождество встречали в Хортыне. Неизвестно почему так захотелось матери. За рождественский стол сели вчетвером: дедушка Юлиуш, который в отсутствие Макса сильно постарел, мать, дядюшка Генрик и сам Макс. За ужином в Сочельник дед и дядюшка задавали Максу множество вопросов насчет Англии, а тот неизменно отвечал, что страна в общем-то хороша и что он чувствовал себя там отлично. О Дженет не упомянул ни словом.
Накануне Сочельника он отправился в Ренг и застрелил там косулю. Зверь выскочил из ближних зарослей, взбивая копытцами снег, и запорошил ему ноги. Он поднял свою трехстволку и, не прицеливаясь, всадил заряд в грудь. Косуля, а это был козел, рухнула как подкошенная, дернула ногами и замерла. Тут же набежали собаки. Вскоре подошел и егерь.
— Дельный выстрел, — заметил он, поднимая зверя за холку, — пуля вошла в грудь и разорвала сердце.
Отлично!
Макс отдал егерю ружье и направился торопливым шагом к усадьбе. В Варшаву вернулись в начале января. Макс зашел на Пенкную к Туне Козеблоцкому, представительному сорокалетнему мужчине с репутацией гуляки. Туня происходил из хорошей семьи, когда-то богатой и влиятельной, был отменно воспитан и забавен, оттого Туню и принимали всюду, с пониманием относясь к его любимым занятиям: карточной игре и волокитству за хорошенькими женщинами, которых он соблазнял немилосердно.
— Я хочу жениться, — сообщил Макс, появляясь в маленькой неприбранной квартирке, которая всем своим видом производила такое впечатление, будто хозяин сидит на чемоданах. Туня же, надо сказать, за отсутствием денег никогда никуда не выезжал, а к приглашениям в деревню относился с презрением. Мало было квартир, которые своим убранством так противоречили бы инертному характеру их владельца.