— А зачем? — осведомился Туня, растирая привядшие уже щеки одеколоном, ибо завершал как раз свой утренний туалет. — Вынужден, что ли?
— Ничего подобного, просто хочу, и все, — ответствовал Макс, плюхаясь на стул.
— Плохо себя чувствуешь? — поинтересовался Туня, завязывая перед зеркалом галстук.
— Прилично, — сообщил Макс.
Макс поднялся со стула и, опираясь на трость, дал Туне понять, что если он со всей серьезностью отнесется к просьбе и найдет ему жену, то Макс в свою очередь поразмыслит над тем, не забыть ли о тех деньгах, которые Туня должен ему с прошлого года.
Туня выпил вина, закурил папиросу, еще разок взглянул внимательно на Макса и обещал заняться делом на будущей неделе, потому что на этой… и тут последовал длинный список обязанностей, которые ему надлежит выполнить как перед отдельными особами, так и перед целыми семьями по причине удачно начатого карнавала, но это уже было Максу неинтересно, и он простился, попросив сообщить, когда Туня что-нибудь подберет.
В одно из воскресений дядя Генрик подговорил Макса отправиться в концерт. Играли Чайковского — сперва «Патетическую», затем «Итальянское каприччио». Исполнял оркестр Концертного общества из Кёльна.
— Восхитительно, — проговорил дядя Генрик, когда они очутились на улице. — В особенности Четвертый концерт.
— Не спорю, — согласился Макс, застегивая шубу, — только что проку?
— Как можно так говорить? — возмутился дядя.
В конце месяца, когда Макс вернулся домой, прошлявшись несколько часов сряду по Варшаве (они по-прежнему занимали квартиру на Мокотовской, которая теперь, после смерти бабки и отъезда Баси, стала казаться просторнее), в дверь позвонил рассыльный и передал через горничную квадратный конверт с размашисто написанным адресом: «Ясновельможному пану Максимилиану Рогойскому в Варшаве». Макс вытянул сложенный вдвое листок и прочитал:
«Мне кажется, я нашел. Молодая, здоровая и глупая. Все, чего ты хотел. Обнимаю, и до скорого. Антоний Козеблоцкий».
Ей было двадцать два года, звали ее Паулина. Она была одной из трех дочерей Ксаверия Рабского, помещика, чья семья жила неподалеку от Ловича.
Свадьбу играли в Собботах, скромном именьице, где усадебка, парк, огород и ближний костел с небольшим кладбищем являли собой инфраструктуру мелкопоместной шляхетской жизни, воспетой в песнях Монюшки, в стихах Ленартовича и в творениях разных драмоделов, поставленных с пиететом любительскими кружками. Все излучало уют и богобоязненность, детишек крестили на старинных саблях, все было такое родовое и национальное, и нищета шла рука об руку с фанаберией.
Венчались в старопольских костюмах, и это более растрогало и взволновало все общество, чем сам факт соединения нерушимыми брачными узами двух молодых существ. Трудностей с костюмами не было, поскольку в предвидении таких оказий их хранили как реликвии в сундуках. Были соблюдены в одеяниях даже кое-какие нюансы, ибо то был акт политический, а не маскарад, демонстрация решимости и воли к самосохранению вопреки всему: появление шляхтичей в лисьих шапках, в кунтушах, в поясах и при сабле — пусть капитана-исправника, обер-полицмейстера и самого генерал-губернатора хватит от азиатской ярости кондрашка! Но кондрашка, как правило, никого не хватал: у империи были враги куда опаснее, чем кунтуш и прадедовская сабля, к тому же тупая, как мужицкий лемех. Бывало, однако, разодетые таким образом свадебные гости попадались на глаза жандарму, и тот грозил пальцем, а если у него не было никакой срочной работы, то бежал с докладом куда полагается, и казацкий десятник, щелкая нагайкой, вопил: «Эх, полячишки, свиные хвосты!»
Гостем Макса был Хаим Роттенвейлер вместе с невестой Шейлой Рот, некрасивой, но очень богатой французской еврейкой. В кунтуше с широким собольим воротником Хаим выглядел великолепно. Высокий, плечистый, он походил на провинциального магната, заброшенного судьбой в толпу мелкопоместной шляхты. Да и кунтуш сидел на нем безукоризненно, так как за неделю до свадьбы был сшит портным с Налевок, одевавшим правоверных евреев, когда те хотели блеснуть нарядом. Зато Максу старопольский костюм был явно не к лицу.
Два дня и две ночи пили, веселились и кричали. Макс дважды так отплясывал мазурку, что срывал аплодисменты. Неутомимая в танцах Паулина переплясала постепенно всех партнеров, одной из первых ее жертв стал дядюшка Генрик. Хаим Роттенвейлер молниеносно освоил полонез и благодаря росту дважды шел в первой паре с Эльжбетой Рабской, матерью юной супруги.