Он приложил к этому руку, по крайней мере, заложил первую плиту. Как же ему хотелось и здесь дерзнуть, например Эйгону Завоевателю и его блеклой Королевской гавани, показать, какими должны быть грады. Город, который засветился бы, словно огонь, на весь Вестерос, притянув к своим причалам весь мир, и пленил бы умы всех людей. Какая Королевская гавань? Каков Старомест? Больше! Лучше! Ярче…
Настоящее солнце, способное затмить своим светом и пленить всех своей гаванью, увлекая взоры от других. Доступный, чистый луч света, который будет открыт всем, кто только изъявит желание к нему прикоснуться. Место, где будет разрешено творить, изучать и созидать. Александру хотелось бы создать здесь такое место. Место… где он мог быть самим собой.
Страсть, желание и мечтание. Александр всегда был человеком, движимым этими неосязаемыми вещами. Возможно, в этом его слабость? А может, сила? Он так и не нашёл ответа на этот вопрос. Сильное воображение со стремлением — это дар или проклятие безумцев? Ему сейчас было невероятно больно и трудно осознавать, насколько отныне он малозначим и беспомощен, как здесь одинок в своих помыслах. Он даже не был царём. Александр не был полным глупцом и понимал, что, скорее всего, всем местным лордам, септонам и людям ни к чему были театры или библиотеки. Вряд ли кто-то вообще поддержит его в начинаниях. Он стал понемногу понимать, что его новая жизнь является одновременно и пыткой. Беспомощность и одиночество — худшие слова для его ушей, ведь он отныне не царь Александр, а всего лишь какой-то ничтожный Станнис…
Мятежная душа, нежная странница, Гость и друг в человеческом теле, Где ты сейчас скитаешься, Ослабленная, продрогшая, беззащитная, Неспособная играть, как прежде?
Стих, как искра, сам собой возник в мыслях царя.
— «Где же моя гавань?» — задался вопросом Александр, зорко и внимательно вглядываясь в лежащий где-то вдали другой берег реки. Мелькавшие тени кишащих и суетящихся вокруг него людей ушли на второй план. У Баратеона на мгновение возникло ощущение, что и звуки стали также какими-то излишне тихими и приглушёнными.
Синева Черноводной от бликов яркого солнца, ослепляя, рябила в глазах. Он сам не понимал, что именно искал на противоположном берегу и в лежащей перед ним водной глади. Что он сейчас пытается разглядеть? Очертания какого эфемерного марева? Ему припомнились строки из Одиссеи…
Против Египта лежит он; название острову — Фарос, На расстоянье, какое в течение дня проплывает По морю, ветром попутным гонимый, корабль изогнутый. Пристань прекрасная в нём. Отплывают из гавани этой, Чёрной запасшись водой, корабли равнобокие в море. Кратчайшим путём, домой по обильному рыбами морю…
Гомер… строки из его сочинений подойдут для всего на свете. Когда-то давно он так же смотрел в воду, оглядывая попутно берега. Это было на берегах Египта, где вода словно голубое небо…
— Пойдите узнайте, что там с камнем, пришли ли уже корабли с Мемфиса или нет.
— Проклятые египтяне, только доверь им что-то привезти… — всё бурчал подле царя сам себе под нос Парменион.
Разгорячённый Александр, оглядываясь вокруг, искал, кого же ему послать…
— Гефестион, Неарх, чего стоите? Давайте, бегите!
Два молодых человека переглянулись.
— Ну… — начал было Неарх.
— Как бы мы не по этому делу, — окончил за него Гефестион. — Мы вообще-то…
— Мы здесь город строим! Все должны быть при деле! — взорвался царь, и со стороны послышался чей-то смешок. — А ты чего лыбишься, Птолемей? Работы нет?