Нот (южный) – также сын Астрея и Эос, брат Зефира, Эвра и Борея. Олицетворял южный горячий ветер.
Глава VIII. Илиада и Андромаха
После смерти Филиппа его тесть Аттал сначала задумал переворот и вошёл с афинянами в заговор против Александра, но затем одумался, переслал Александру письмо, полученное от Демосфена, и пытался дружественными речами развеять возводимые на него обвинения. Этот факт стал для царя хорошим поводом избавиться от Аттала, который был очень популярен в войске, но в чьей преданности Александр не мог быть полностью уверен. Также царь помнил и об оскорблениях, нанесённых ему Атталом, будучи ещё царевичем, а потому незамедлительно послал к нему убийцу. Гекатей, убив Аттала по поручению царя, хитростью и подкупом прекратил в македонском войске, стоявшем в Азии, всякие брожения и помыслы о восстании: Аттал был мёртв, а Парменион дружественно расположен к новому царю. — Диодор Сицилийский «Историческая библиотека: Александр Великий», книга XVII, 5.
Энергично расплёскивая воду из ароматно парующей ванны, Александр с хлюпом погрузился в неё.
— Хох, — только и смог он сдавленно выдавить из себя.
Горячая вода, приятно окутав тело Баратеона, не давала и шанса на сопротивление. Моментально расслабляя все мышцы, царя охватила практически непобедимая истома. Чудный мелодичный звук игравшей флейты, разносившийся по покоям, снова клонил в сон и дарил умиротворение разуму с душой. Запрокидывая голову кверху и вдыхая сладкие ароматы добавленных в воду масел, Александр с блаженной улыбкой на лице выдохнул.
— Даже не знаю, смогу ли после этого сегодня работать?
Сновавшая в покоях вокруг ванны юная особа, взятая им из Драконьего Камня, довольно неплохая собой и пользовавшаяся некоторой благосклонностью у царя, засмеялась сладковатым голосом.
— Милорд, но вы ведь так могучи! Я уверена, вас ничто не сможет побороть, — мило улыбаясь, проговорила кареглазая Джена, весьма вольно приседая на краешек купели.
Новый Станнис позволял лишь паре служанок малую толику фамильярности, правда, только наедине. Оглядев манящую фигуру девушки и остановившись на упругих грудях, пребывавших в белой сорочке, Александр про себя усмехнулся, припоминая своего личного живописца из прошлого.
«Увидел бы это Апеллес, непременно взялся бы за кисть», — вспомнил своего друга-художника бывший царь. Апеллес… насколько же он был невероятен, а руки его ловки. Когда он рисовал, Александру всегда казалось, что холста касался сам покровитель искусств и предводитель муз Аполлон. Имелся, правда, у этого чудного человека и своеобразный изъян. Настоящий мастер в живописи был ещё тем невероятным ценителем женской красоты. С невероятной страстью к делу Апеллесу больше нравилось писать именно молодых девиц. Александру однажды по иронии пришлось даже отдать свою любимую содержанку Кампаспу любвеобильному художнику, который, как мальчишка, по уши в неё влюбился. Как же он вымаливал её у Александра… видя изнывающего друга, царь так и не смог отказать в просьбе влюблённому мужу.
Пока завоеватель поминал старого друга, присевшая девушка принялась легко улыбаться с небольшой хитринкой. Наклонив голову и поигрывая своими длинными кудрями цвета каштана, она выжидала реакции от лорда. Её попытки не возымели успеха. В подобные моменты умиротворения блаженство души для царя стояло выше плотского вожделения. Бесчувственно пройдясь по плавным изгибам девичьего тела, Александр отмахнулся от неё, как от назойливой мухи.
— Джена, принимайся за работу.
— Какую именно работу, милорд? — многозначно спросила она, ещё прибавляя в улыбке.
Губы Александра тронулись в лёгкой усмешке.
— Для начала поскреби мне ноги, — выставив ноги на обод, распорядился он.
Послышался огорчённый вздох, и девушка без лишних вопросов взяла со столика пемзовый камешек. Тем временем гармоничная и ровная мелодия игравшей флейты резко наросла, становясь громче и заливистей. Игравший человек весьма виртуозно исполнял переливы, переходя с одного тона в другой. Выше, ниже, выше, ниже. Это было просто невероятно, веки сами сомкнулись, а мысли Александра с лёгкой эфирной воздушностью, как дым от сожжённых благовоний в храме Аполлона в Дельфах, устремились куда-то далеко из комнаты.
Александр был странным человеком, дни воодушевления и энтузиазма у него часто сменялись днями раздумий и последующей небольшой апатии. В текущий момент его мысли целиком блуждали в устройстве Вселенной. И тут было о чём поразмыслить. Анаксимандрид, Левкипп, Демокрит и Эпикур, над которыми смеялись, оказались во всём правы, а сам Великий Платон с учителем царя Аристотелем, оппонирующие их доводам о бесконечном множестве миров, как выяснилось, глубоко ошибались. Что бы сказал Аристотель на подобное открытие от своего ученика? Скорее всего, застыл бы в оцепенении на целые недели или месяцы, осмысливая открытие и неправоту собственных суждений, подгоняя новое устройство Вселенной и определяя заново место человека в ней. Сколько ойкумен, сколько светил и что их всех разделяло? Какая материя? Насколько они все были вечны и где находились? Не горящие ли звёзды в ночи — это маленькие миры? Сколько было вопросов, и пока что не имелось ни единого ответа. Жаль, ему было не с кем поделиться открытием о множестве миров. Будь здесь его учитель вместе с членами Академии Платона, они бы сразу кинулись искать новую истину, предаваясь жарким спорам.