Он был воином по духу и сердцу, но никак не государем. Взгляд на него у Александра сразу вызывал сравнение Роберта с героем «Илиады» Аяксом Великим, сыном царя Саламин Теламона. Неуязвим и неистов на поле боя, как будто сам Геракл завернул его во младенчестве в свою львиную шкуру, даровав невероятную храбрость. Изменчивая судьба — злая проказница, ведь путь его был похож на другого героя произведения Гомера. Менелая, сына Атрея, брата Агамемнона, из царской династии Пелопса.
Парис, Менелай и Елена — Рейгар, Роберт и Лианна. Забавно, что Александру выпала доля узреть итог подобной истории. Любовь безумна и порождает смерть. Ахейцы, троянцы… хоть весь Вестерос. Александр сомневался, что Лианна любила Роберта так же, как он её. Любовь — одно из самых ярких и возносимых человеческих чувств — стала причиной смертельных баталий, разорения, убийств и ненависти сотен тысяч людей по всему континенту. Любила ли Лианна Роберта? Украл ли её Рейгар, как принято об этом говорить? Александр почему-то сомневался в этом. Роберт и Эддард Старк вполне могли поверить в то, во что хотели верить их сердца, разум лишь выдал им наиболее желаемую версию. Незапятнанная в помыслах сестра и невеста украдена помешанным насильником.
И пускай весь мир содрогнётся и канет во тьму, коль два сердца полюбят друг друга. Эгоизм, он таков, даже в самые чистые чувства, как любовь, добавляет оттенок черноты, превращая их в безумие. Однако не Александру было всех их судить. Он сам мог перевернуть хоть целый мир ради собственных желаний, пускай и наполнены они были лучшими помыслами.
Роберт был бы отличным командиром полка фаланги или агемы гетайров — это не подлежало сомнению. Вечные сражения и победы, вот что видел Александр в его глазах. Быть королём ему в тягость. Он чах и увядал. Роберт после восстания и свадьбы запил ещё сильнее, чем раньше, никак не сумев выкинуть из головы ту самую Волчицу из Винтерфелла. От этого страдали все, включая царство и законную жену. Однако Александр не осуждал его. Он просто был не в праве. Вообще, легко было осуждать, если сам никогда не держал в руках венца. Это было слишком пьянящим чувством, противостоять которому практически невозможно. Александр не мог даже сделать упрёк Тайвину Ланнистеру или Роберту по отношению к Таргариенам, ведь он сам поступал так же.
Гибель собственного отца Александр использовал для того, чтобы расправиться со всеми потенциальными источниками угрозы для его власти. Двоих Линкестидов, представителей княжеской семьи из Верхней Македонии, он убрал первыми, Арравея и Геромена распяли на крестах у могилы Филиппа. Был убит им и Аминта, двоюродный брат и зять Александра; незаконнорождённого брата Карана постигла та же участь; Аттал был казнён по обвинению в измене, и его участь разделили все ближайшие родственники мужского пола, чтобы не осталось кому мстить.
Наконец его мать Олимпиада в отсутствие царя принудила к самоубийству последнюю из жён Филиппа, Клеопатру, а её новорождённую дочь приказала удавить; он спокойно отнёсся к этому. В результате у Александра не осталось потенциальных врагов внутри Македонии. Знать и народ новый царь привлёк на свою сторону отменой налогов, войско — последним розданным царским добром, не обращая внимания на пустую казну и пятьсот талантов отцовского долга. Аргеады, потомки Геракла, всегда без колебаний устраняли своих родственников, и сам Александр не был исключением. Положение его было недостаточно прочным, «вся Македония таила в себе опасность, тяготея к Аминте и сыновьям Аэропа», поэтому новый царь немедленно провёл серию казней и политических убийств.
Чтобы удержаться на троне македонян, всегда требовалась щедрость и одновременная жестокость. Его отец Филипп, убивший своих троих братьев и отнявший трон у собственного племянника, не даст соврать в этом. В этот раз он не был царём, а его венценосный брат не видел в нём угрозу. В этот раз Александр не хотел обагрять клинки в крови родственников. Не было причины, и хорошо. Пускай кровавая традиция Аргеадов останется в старом мире. Александр устал от вечной борьбы и свары…
— Что-то у тебя взгляд стал грустным, братец, — выведя из раздумий царя, проговорил присевший с противоположной стороны Роберт. Две чаши стали как влитые на столе из красного дерева. В них покоилась, под стать столу, такая же красная жидкость. — Впрочем, чего это я? У тебя он всегда такой, — с усмешкой уже добавил его здешний брат.
Александр вновь промолчал, давая брату право вести разговор. Внимательно смотревший на него Роберт подвинул одну из двух чаш к нему.