Будь в роду хоть десяток мужчин - справились бы с бедой, побили и отогнали степняков прочь от леса. Так ведь беда не приходит одна! Род потому и ушёл в этот лес, что прошлым летом малая орда, незнамо чья, ворвалась в стан ночью. Матери говорили, за невестами набег был. Девчат отбили, почти всю орду истребили, что хорошо, да только вот все мужчины рода полегли, никто от ран не оправился. Остался старый Хлын и пятеро малых, от семи до одиннадцати лет, не считая Полозка, которому всего десять. Шитик, старший, до брачного возраста ещё не дозрел, так что Хлыну нежданная радость выпала - всех Матерей покрывать.
Вспомнив своё изгнание, Полозок скрипнул зубами, гневаясь на Старшую Мать. Как она не понимает, что Предкам угодно не тупое следование заветам, а процветание рода? Какие заветы, когда мужчин в живых не осталось? Раздай оружие малым и матерям, которые посильнее, чтобы племя от степняков оборонять! Так нет, кроме Хлына никому, мол, оружие не положено. Только тот, у кого удд топорщится - вправе копьё держать!
- Глупая, а ещё Старшая! - прошептал Полозок, когда глаза наполнились слезами свежей обиды. - Не Шитика надо было посылать, а всем вместе идти, с оружием. Родом от степняков бы запросто отбились, а так ты его задаром сгубила!
Мальчишку снова накрыло ужасом, едва он вспомнил, что осталось от приятеля. Понятно, тот не сам в степь отправился - Старшая Мать отправила в Большой лес. Решилась, значит, призвать соседей-полесян на помощь. А сначала кочевряжилась, кричала, что сама возродит племя. Только не дошёл посланец, перехватили его степняки и сожрали. Полозок видел это собственными глазами. Наутро после изгнания.
- Дура, дура, дура! Всё племя погубит, как Шитика, а меня за правду извергла, - больно полоснуло мальчишку обида на несправедливость.
Мысли Полозка вернулись к недавнему, совсем свежему прошлому. Когда он вмешался в спор, сказав, что пробиваться в Большой лес надо всем вместе, Старшая попыталась дать ему пинка. А потом потребовала отобрать у мальчишки копьё и дротик. Полозок не дался, отбежал и повторил свои резоны. И тогда Матери - по требованию Старшей - извергли его из рода, уличив жестокими словами в нарушении заветов. Только изгоняли, бросая - вместо камней, где их взять? - старые шишки.
Тогда, убежав к ручью, Полозок плакал злыми слезами. Он знал, что прав, ведь Старший отец учил именно так - в единстве сила. Потом на смену слезам пришла обида. А потом захотелось есть, и он отыскал под камнем налима, съел сырым и решил дождаться утра в спокойном месте. Как часто делали охотники, Полозок заночевал на кедре, устроив хвойное ложе на широком разветвлении. И уже засыпая решил, что ничего страшного не случилось. Еды в лесу предостаточно, а со временим Матери его назад примут - когда ошибки Старшей всем видны станут. Раньше-то её дурь Старший Отец усмирял, порой дланью, чаще - гневным рыком. Теперь, когда Отец погиб, нужно время, чтобы род понял - Полозок прав, он нужен, как мужчина с оружием, а не мальцом на побегушках.
Мальчишка сунул руку в порты, проверяя, не появились ли волосы в паху. Увы, гладко, как по всему телу. У взрослых мужчин племени волосы на теле были, густые, курчавые, темные или светлые, но росли. Особенно густо - вокруг мужского отличия. Полозок вздохнул, понимая - быстро повзрослеть вряд ли получится. Год, два, а то и три он будет выглядеть юнцом, недостойным оружия. Значит, надо настраиваться на долгое житьё в одиночку. Иначе Матери вполне могут подстеречь, чтобы отнять копьё. Этот лес слишком тесен. Но и в Большом - не лучше. Когда другие племена узнают, что Полозок изгой - а узнают непременно, это лишь вопрос времени - то могут при случае прибить, как чужого. Ради копья, хотя бы.
- Тогда что получается? В Большом лесу тоже нельзя оставаться?
У мальчишки опять навернулись слёзы на глаза. Стало жалко себя, одинокого, никому не нужного, извергнутого всего лишь за желание защитить род от степняков. Похлюпав носом, Полозок размазал предательскую влагу по щекам и стиснул зубы, прогоняя слабость, недостойную мужчины.
- Большой Отец говорил, что жалеть себя, - последний всхлип всё же прорвался, - удел слабых.
Со стороны степи донёсся протяжный вопль или крик. Полозок осторожно двинулся к опушке, там выбрал разлапистое дерево и вскарабкался до первой крепкой ветви. Надёжно, чтобы не уронить на землю, он пристроил копьё в развилке. Сквозь редколесье просматривалась часть длинного языка высохшей степи, за которым темнел Большой лес. Бежать до него - вовсе пустяк, с росы до полудня. Идти? Ну, чуть дольше, до вечерней росы.