Сердце как сжал кто в кулаке, стон вырвался из груди.
Вода, без края и конца, грязная даже на вид, со множеством плавающих деревьев, она заполонила все обозримое пространство. Невер, который исходил все сопки и водоразделы этой обширной котловины, сейчас не узнавал место. Вершины сопок торчали островами. И сам охотник оказался на таком острове, длинном, увенчанным останцами, которые зубцами торчали из леса.
Как тут не подумаешь о плохом, о том, под какой толщей воды оказались заречные селения. И его город, в самой низинке, рядом с оболонью! Ему-то повезло встретить водяную гору на плаву, а жена и дети, когда дом накрыло – разве им выплыть вверх? Невер аж взвыл, когда представил, каково оно, тонуть, захлёбываться в безнадёжно глубокой, грязной водоверти. Да ещё когда тебя бьют, сминают бревна из разломанных срубов, и корявые дерева, прихваченные водой по пути!
Долго он сидел на корточках и молча плакал. Злые слёзы текли, пока не смягчили горе. Хлюпнув носом, охотник встал. Продышался. Горе потери не ушло совсем, только потеснилось, освобождая место. Умершим – память, живым – живое. Судьба так распорядилась, не он выбрал.
Осторожно ступая по начисто вымытому камню – палую хвою и веточки напрочь смыло – Невер спустился к развешенной одежде. Она не спешила сохнуть, так что огонь бы не помешал.
Кресало и трут в берестяном туеске остались сухими. Но стоянку с костром следовало обустроить в ладном месте, а не абы где. Невер нагишом прошёл под останец, ища укрытие. И нашёл! Навес, словно мелкая пещерка, и ровная площадка перед ним, поросшая сочной травой.
Выложив очажок из плоских камней, во множестве лежащих поодаль, охотник нашёл засохшую сосёнку, снял ножом слегка намокшую сверху древесину. Из сухого слоя наточил жменю мелкой стружку, добыл огонь. Раздул, и, пока костерок набирал силу, перенёс всё добро к стоянке. Запасная тетива к пропавшему малому луку навела на мысль сделать хоть плохонькую замену. Корень бы хороший присмотреть, ошкурить, просушить, потом подскоблить местами – за неделю бы что-то и получилось.
Да только лезть в воду, плыть к выворотням, которые медленно и вразнобой дрейфовали неподалёку – не хотелось до омерзения. Едва он взглядывал туда, как в памяти оживала гора воды, а в голове, под ушами или в самих ушах возникал угрожающий гул. Сперва Невер подумал, что недавний ушиб затылка сказывается. Но нет. Пока смотрел в другую сторону – видение и шум не приходили.
Он бы и рад не смотреть на воду, но глаза сами вели, заставляли голову повернуться. И память наносила удар по больному месту. Избавляясь от навязчивого страха, Невер то встряхивал головой, то колол себя острой щепочкой в щёку. Потом вовсе пересел лицом к останцу. Стало смеркаться, свет костра забил зрение, так что даже обернувшись, охотник воду уже не различал.
Ему немного полегчало. Одежда и сапоги просохли. Одевшись, Невер накинул плащ на плечи, заслонился от огня ещё сырым одеялом и перебирал его, меняя стороны. Когда ткань высохла и согрелась, перестал кормить костёр хворостом, улёгся на приготовленный лапник.
Но сон не шёл. Вместо него навалились мысли о семье. И добились своего – Невер опять всплакнул. Уже не отвергая простую истину, он пролил слезы и окончательно согласился:
- Я остался один. Прощай, родня, прощай род. Провожу вас, как положено.
Поднялся, оживил костерок, стал к нему лицом. Обряд требовал предать тела огню, но где ты их отыщешь? И он закрыл глаза, ощутил тепло на лице, представил себе погребальный костёр. Простёр руки над огнём и завёл поминальную песнь. Обычно та звучала громко, ведь пели её всем родом. Четыреста взрослых соплеменников – это сила.
А сейчас он, последний горожанин, в одиночку провожал их. Весь род, от мала до велика. Почти шесть сотен человек. И чтобы докричаться до неба, куда улетали души, Невер вкладывал весь голос, все силы, не жалея горла.
*
Бурыш испугался водяной горы настолько, что не стал бороться. Он лег в челнок, прижал лук к груди и отдался на волю судьбы. Когда воды набралось вровень с бортами, случилось диво дивное – челнок встал на попа и быстро поднялся вверх, до самых облаков, наверное. Молодой пореченец закричал в ужасе, что сейчас вознесётся, а потом низвергнется. И расплющится, как его брат, упавший с обрыва. Глаза сами закрылись, тело сжалось в ожидании удара и последней боли. А вместо них последовал мягкий толчок снизу.
Челнок накренился, хрустнули кусты. Водяная гора ушла, рассыпавшись на множество стихийных ручейков. Как после обильного ливня, они сбегали по склону, оставляя после себя примятую траву, сливаясь с шумом капель с деревьев, и добавляя воздуху сырости.