Обширная поляна, куда боги занесли его, вряд ли просохла бы за день. Хлюпая чунями, Бурыш поднялся до вершины, где все деревья выворотило и унесло вместе с землёй, обнажив скальную плиту. Голый камень уже почти просох. Жаль, солнце лишь временами проглядывало, тепла и сухости от него ждать не приходилось. Пореченец разоблачился, выжал одежды, надел – тело быстрее изгонит влагу с рубашки и штанов.
И занялся луком. Первым делом заботливо согнал капли, растёр руками, потом умостил на самом ровном месте. Чтобы лук камня не касался, проложил много мелких веточек, наломав с кустарника. Хотя могучее, коричневое дерево, оклееенное роговыми пластинами, внешне совсем не намокло. Наверное, его пропитали варёным маслом. Удивительно, но кожаный кисет, сложенный вдвое и туго перетянутый вязкой, тетивы защитил, хотя сам отсырел хуже тряпки.
Обиходив оружие, пореченец обшарил все кусты, обыскал поляны, надеясь утолить голод съедобным корешком, и напрасно. Ладно хоть одежда за время поисков просохла. Обув сырые чуни, Бурыш наломал гору веток, навязал их снопиками, потом соединил вязками, чтобы не разъезжались. Сверху завалил себя плетёнкой и набросал поверх отдельных веток. Старшие воины говорили, что так можно переночевать и не замёрзнуть, если огня нет. Теперь вот Бурышу выпало проверить, верно ли они говорили.
Может, и верно, но сырость от воды доползла до него и зазнобила. Дрожа, он свернулся клубком. А в пустую голову пореченца вторглись сразу два вопроса, которым днём он ответов не нашёл. Первый – что это было? – Бурыш оставил на потом, когда удастся поговорить с мудрыми старейшинами селения. Второй был ехиднее и очень больно уколол парнишку.
Бурыш вдруг подумал, а живы ли его родовичи? Те же старейшины? Если водяная гора пришла с верхов, с гор, то она прокатилась сперва по верхним, пореченским селениям. И вряд ли многим повезло быть в челне, когда вода навалилась всей толщей. Вот он, Бурыш, уцелел, потому что отдался на милость воды. Будь он на берегу, разве всплыл бы? Хватило бы ему дыхания, чтобы долго выгребаться из неожиданной глубины?
- Нет, не выплыть мне. И никому не выплыть.
Представить, что отца с матерью, сестру и многочисленных приятелей водяная гора утопила – Бурыш не смог. И перестал об этом думать. Вот доберётся до селения, там все и увидит, всё поймёт. А зря гонять мысли – только голова загружать. Она вон, уже гудела от гадания о неизвестном. Да тут ещё озноб колотит! Сырость проклятая! Надо же, как подло прокралась через ветки с листьями.
Какой тут сон!
Бурыш вылез из лиственного завала, принялся отжиматься, нагоняя тепло в тело. Потом долго приседал. Часто дыша, он согрелся, стал бегать кругами по чистой скальной площадке. И замер, увидев на соседней горе огонь костра. Это обещало тёплый ночлег. А может, и еду. Воспылав надеждой, Бурыш перевернул челнок, слил воду, спустил на воду. Грести пришлось руками - весло потерялось, но разве это проблема, когда тебя влечёт надежда?
Остров приближался медленно. Да ещё приходилось огибать выворотни, незаметные в почти кромешной тьме, пока не уткнёшься в них. Но путеводной звездой сиял костёр, влёк к себе, и даже холодная, очень холодная для лета вода – не могла остановить Бурыша. Он грёб, пока терпежа хватало, потом совал руки подмышки, отогревал. И отдыхал, приводя дыхание в покой.
Так длилось долго. И чем ближе подплывал челнок, тем громче становился вой. Человеческий вой. Наверное, так звучала бы песня, только природа обделила певца слухом, вот и получалось неразборчивое ритмичное вытьё. Знаток назвал бы это речитативом, молодёжь двадцать первого века – рэпом. Бурыш, причалив к берегу и поддёрнув челнок вверх, опознал в вое слова поминального псалма. У пореченцев мотив отличался, но слова были очень похожи. Мужчина причитал, обращаясь к небу.
Бурыш приглядел крупное дерево, до которого свет костра дотягивался и позволял рассмотреть кое-что. Выбрав место, где три крупных ветки создали удобную площадку, он влез, умостил кисет с тетивами и лук. Спустился. Посмотрел наверх. Вроде, незаметно. И полез по склону в сторону костра, уже спокойный за укрытое богатство. Голова, освободившись от заботы, заполнилась мыслями о предстоящей встрече. Мужчина продолжал речитатив. Он не пел, он орал что есть сил, а в голове добавилось хрипоты.
- Кто у него помер, что он так голосит? – подумал парень. – Многие имена. Дикие их побили? Ладно, пособолезную о всех, кого запомню, - и вслушался, продолжая карабкаться по неудобному крутяку.
Мужчина у костра перечислял имена, перемежал просьбой к небу, снова сыпал имена. Их было слишком много, стольких Бурышу не запомнить. Парнишка и не стал утруждаться. Тем более что кто они, поминаемые? Ему, пореченцу – никто. Так что хватит будущему знакомому и поклона, а соболезнования довольно с него и общего, без имён.