Такова внутренняя и внешняя ситуация в самом могущественном королевстве людей. Поскольку оно ключевое, в рамках этого повествования, о нём и идёт речь.
Пролог
Она бежала, и убийца преследовал её. Девочка не знала как далеко оторвалась от своего губителя и потому не чувствовала себя защищённой даже здесь, в черных потаённых тенях своего дворянского поместья, всегда казавшегося ей крепким надёжным домом и неприступной крепостью. Наоборот, в этом мрачном и забытом всеми подземелье, ставшем прибежищем для летучих мышей и крыс, она ощущала себя еще более уязвимой, ибо если мерзавец всё же обнаружит вход и явится в эти холодные протяжные тоннели, то без труда выследит её, а когда настигнет – почти наверняка надругается над слабой и беззащитной жертвой, вполне закономерно решив, что с отступлением можно и помедлить потому что здесь девчонку не просто никогда не найдут, но даже не услышат, если она вдруг окончательно сорвётся и закричит, слезливо умоляя о пощаде, которой ей всё равно не видать. Впрочем, все эти вполне обоснованные, но пока не воплотившиеся страхи, всё еще оставались только страхами, и она не собиралась подтверждать или опровергать их правдивость. Смертный ужас гнал её только вперёд, в непроглядную тьму, сокрушая горячее и живое, как никогда бившееся сердце оглушительно стучавшее в висках и внушая ей лишь одну напряженную мысль…
…БЕЖАТЬ…
…БЕЖАТЬ…
…БЕЖАТЬ…
…Сковывающую всё её существо холодным нерушимым льдом. И с каждым пройденным шагом, с каждым преодолённым коридором, тональность и громкость оной мысли непомерно возрастала, переходя в безумный несдержанный крик, заточённый внутри маленькой разрывающейся от боли и вечерних потрясений головы. И подчиняясь своим обострившимся чувствам, подчиняясь своим чудовищным страхам, подчиняясь пробудившимся первобытным инстинктам…
…Она бежала, и убийца преследовал её…
Уши пронзал протяжный и холодный свист, преследующий каждого быстро бегущего человека, но чрезмерно возбуждённое воображение превращало этот простой по своей тональности звук в окрики всяких отродий и монстров, затаившихся в здешних местах и тянущих к ней свои склизкие, покрытые язвами лапы и полусгнившие истлевшие руки, намереваясь схватить её, повалить и поглотить, намереваясь сбить с пути и растворить в здешней темноте. Они хрипели, отвратительно стенали – да-да, так всё и происходило в её голове – и протяжно завывали, отравляя воздух исходившими изо рта зловониями и распаляя и без того разросшийся бесконтрольный ужас, сводящий одинокую, потрясенную горем, беззащитную и брошенную всеми девочку с ума. Такая молодая, такая красивая, но уже непохожая на прошлую себя, она не просто потеряла частичку своей души под давлением минувших событий, но и её внешний вид приобрёл отталкивающий и даже презрительный вид не смотря на природную женственность и необычайную красоту, только-только раскрывающуюся в её младые года. Угольно-черные локоны гладких, ухоженных и шелковистых волос, некогда уложенных в красивую прическу, безобразно разметались в стороны и теперь безвольны трепыхались, как жесткие прутья на плакучей иве. Бальное платье, вышитое для столь многозначительного семейного празднества, разошлось по швам, потрескалось и изорвалось, превратившись в жалкие лохмотья, болтающиеся на исхудавшем детском, едва округлившемся теле. Ароматы цветочных благовоний смешались с вонью пота и мочи, насквозь промочившими одежду и бельё, и теперь наполняли воздух острым неоднозначным духом, гонимым слабым, но вполне уловимым сквозняком. Перемена разительная, особенно если ты дворянин, но она не замечала всего этого, продолжая устремляться во тьму с одиноким горящим факелом, зажатым в тонких белоснежных ручках, некогда уваженных маслами и различными зельями, ныне же покрытых паутиной и грязью. А еще каплями крови, нет, не своей, конечно же, но очень близкого человека, куда как ближе, чем отдалившиеся мать с отцом… Куда как ближе…