– Хорошо, зайдём с другой стороны, – парировал я, – долой камзолы и морские сражения! Напялю на своего героя потёртый плащ, приклею усы, воткну в рот сигарный окурок, нацеплю значок на пояс, заправлю револьвер в кобуру, посажу в старенький и замызганный «Понтиак». Сделаю его повзрослее: примерно как я. Этот парень не позволяет себе фамильярностей с дамами, вроде: «крошка», «детка» и «милая», а почтительно обращается: «мисс» и «мэм». С оппонентами не церемонится и, надевая «браслеты» на запястья, прибавляет: «Вот что, приятель!» Коллеги же по отделу чаще всего отзываются на «старина» или «сынок». Лёгкая седина средних лет, стоптанные туфли, руки в карманах. Сидит он, значит, на корточках рядом с юной задушенной жертвой и вглядывается в след от ботинка злоумышленника. Маленький городок в панике. Полиция бессильна. И только неторопливый флегматичный джентльмен в плаще может распутать это тёмное дельце. Разумеется, безжалостным преступником оказывается школьный учитель, которого все знают как порядочного человека и примерного семьянина. Ловко, только опять ничего нового, – разочарованно подумал я, – сколько этого добра в библиотеках и кинематографе!
Тем временем, ночь неизбежно отступала, и мне пришлось закрыть занавеску, чтобы не отвлекаться на засветившуюся листву зелёных крон. Замысел изрядно буксовал, ему опять требовалась внешняя поддержка. Таковой оказалась початая бутылка кефира, которую я извлёк из холодильника и прикончил незамедлительно. Как будто ощутив новый приток энергии, мозги кое-как зашевелились.
– Ну, держитесь! Вы у меня ещё наплачетесь, – с азартом воскликнул я, – устрою вам душераздирающее действо. Вот он, простецкий парень из глубинки, без образования, но с живым умом и обостренной эмоциональностью. То бишь от природы способный, но пока что «не огранённый алмаз». И на пешеходном переходе, конечно, сбивает его некая мадам на своём люксовом красном купе, без лишнего шума увозит с места происшествия к себе в особняк, выхаживает как ребёнка. Непринуждённое общение постепенно становится обоюдной потребностью, словно какая-то тайная сопричастность соединяет их из прошлой жизни. Парнишка по уши влюбляется в свою благодетельницу. Та в свою очередь отвечает взаимностью, хоть и вдвое старше него. Так, находят и обретают они друг друга. Но, по закону жанра, счастью не бывать, ведь прелестная дама сердца смертельно больна, тщательно скрывая диагноз от своего юного избранника. Уходит она тихо и спокойно, перед отъездом в последний путь запечатлев поцелуй на устах спящего возлюбленного. Мальчишка стойко принимает удар судьбы, переродившись и став после её смерти достойнейшим мужем… Да что за пошлая дрянь лезет мне в голову?! Сплошная мертвечина, штамп! Для полноты картины ещё не хватало дописать, что парень уходит в монастырь, дабы своим затворничеством сохранить божественную искру любви. Этак прослывёшь дураком и бездарностью. Нет, нужен необычный герой: скажем… человек, который хочет стать писателем. А что если я сам стану собственным персонажем? Между прочим, нужно всегда идти от себя, тогда не будет заштампованности.
После конспектирования в блокнот этой грандиозной идеи мне захотелось потянуться. Сквозь шторы в кухню уже бессовестно проникали солнечные лучи. Я прополоскал рот и дошёл до кровати. Довольство собой и сладостное предвкушение успеха убаюкали меня в течение нескольких минут.
Проснувшись около полудня, как надлежит сынам богемы, я долго не мог встать. Ночное обжорство дало о себе знать отвратительным состоянием. Вместе с тем обуявшая жажда превратить блокнот в рабочую тетрадь маститого прозаика всё же заставила меня подняться с кровати. Умывшись наспех, я уселся в кресло. Однако процесс не шёл с самого начала: мысль сопротивлялась, диалоги скудно вымучивались. Всё теперь было совсем не так как ночью: ни лёгкости, ни интриги, ни юмора. Тело постепенно покрывалось испариной, голова от духоты стала потрескивать и отказывалась работать. Измождённому организму требовался хороший моцион на свежем воздухе. Я неспешно отодвинулся от стола, подошёл к шкафу и достал вещи. Лениво натянув майку и штаны, прошёл в прихожую и увидел себя в зеркале.
– Ну, ты и пузо отрастил, братец! – укоризненно сказал я внутренним голосом, разглядывая лёгкую припухлость живота, – Рожа вся помятая, и волосы на макушке торчат, как хохолок у попугая. Натурально попугай и есть: клюв набекрень и та же цветистость – что в одежде, что в метафорах. В интеллектуалы, значит, себя записал, хотя одной мысли в круг большого количества слов втиснуть не способен. Вон за окном вечернее солнце снова высвечивает зелёные прожилки листьев. Возьми да опиши! Не можешь ты ни черта из себя выдавить. И где этот вчерашний я? Где кураж, вдохновение? А, может, и не было никакого меня? Кто же тогда этот парень в зеркале: пустой, беспомощный, бездарный? Какой автор, такие и персонажи. А богемы-то напустил! Смешно…