Я отдышался, поправил порванную рубаху. По лицу текла кровь из рассеченной брови, но я был жив и, черт возьми, почти счастлив.
Горбун стоял все там же, у стены, не шевелясь. Не убежал, а ведь мог бы. Его уродливое лицо было бледным, а в глазах, пристально смотрящих на меня, бушевала буря из невероятных эмоций: недоверие, страх, любопытство и какая-то дикая, звериная признательность. Он, кажется, до сих пор не мог поверить, что за него, такого уродливого и никому не нужного, вдруг заступились.
Он подошел ко мне, его кривая походка казалась еще более неуклюжей. Остановился в двух шагах, склонил свою горбатую спину.
— Спасибо, — просипел он, и голос его был скрипучим, как старая дверь. — Они бы меня… Они бы до смерти забили. Я обязан вам жизнью.
Я посмотрел на него, на этого изуродованного жизнью человека, и почувствовал лишь усталость и пустоту после драки. Мое маленькое самоочищение было закончено, и реальность снова навалилась грузом.
— Да брось, — отмахнулся я, вытирая кровь с лица рукавом. — Обычная потасовка.
— Сегодня вы подарили жизнь, — настаивал он упрямо, не отводя взгляда. — Я это запомнил.
Повисла пауза.
— Ты вообще кто такой?
— Горбун меня звать. Если что — я в долгу не останусь. Обязан вам жизнью.
Он еще раз кивнул, развернулся и, ковыляя, быстро исчез в темноте за дверью, словно призрак, которого и не было.
Я тогда не придал его словам значения. Счел это просто формальностью, попыткой сохранить остаток достоинства. В этой жизни каждый был сам за себя, и понятия «долга» тут были стерты, как монеты от постоянного обращения.
Я вернулся к стойке, допил свою самогонку и побрел домой, в холодную избу, думая лишь о том, как завтра будет болеть все тело.
Лес, казалось, сомкнулся еще плотнее, ощущение тревоги не рассеивалось, а лишь густело, как смола. Я не опускал ружье, ствол все еще был направлен в землю у ног незваного гостя, но палец уже отошел от спускового крюка.
— Горбун? — повторил я, все еще не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Как ты нас нашел?
Каторжанин выпрямился насколько позволял его горб, его цепкий, животный взгляд скользнул по испуганному Ване, потом вернулся ко мне.
— Следил, — проскрипел он просто, как о чем-то само собой разумеющемся. — С той поры, как вы вчера за меня заступились. Видел, как вы с инородцем снаряжение собирали, слышал, куда путь держите. Вышел пораньше, ждал в чаще.
Ваня, услышав это, издал тихий, испуганный звук. Для него это лишь подтверждало самую страшную догадку — только злой дух Абаахи может быть таким незаметным и всезнающим.
— Следил? — я почувствовал, как нарастает раздражение, смешанное с нелепым страхом. Моя частная жизнь, и без того перевернутая, теперь стала предметом наблюдения этого уродца. — Зачем? Я же сказал тебе, что ты ничего мне не должен.
Горбун мотнул головой, и его спутанные волосы упали на лицо.
— Долг — он не ваш. Он мой. Вы пошли в опасное место, на старые ямы. Там… бывает нехорошо. Мой долг — защитить хозяина.
Слово «хозяин» прозвучало так естественно и так рабски, что меня передернуло. Оно было хуже, чем «долг». Оно ставило все на свои места, создавало иерархию, которой я не хотел и не просил.
— Не называй меня так! — резко оборвал я его. — Я тебе не хозяин. И защита мне не нужна. Иди… иди куда шел. Домой. В поселок. Ко всем чертям.
Я махнул рукой, стараясь говорить твердо. Да, наверное, это прозвучало грубо. Но какая кому сейчас разница?
Горбун не шелохнулся. Он стоял, опираясь на свою суковатую палку, и смотрел на меня. Молчание его было упрямее и весомее любых моих слов. Он не стал спорить прекословить. Просто продолжал оставался на месте, как скала, и всем своим видом говоря, что не уйдет.
Воздух наполнился напряженным молчанием, его нарушал только тяжелый, испуганный вздох Вани. Он пятился от Горбуна, шепча заклинания на своем языке, пытаясь отогнать «злого духа с перекошенным лицом».
Я посмотрел на эту пару: перепуганного эвенка, готового в любой момент броситься бежать, и на неподвижного, как изваяние, каторжанина. Мысль прогнать его силой показалась абсурдной. Во-первых, это было бы подло. Во-вторых, я сомневался, что смогу. В его молчаливой упертости была дикая, звериная сила.
И в голове, сквозь остатки похмелья и общую растерянность, начала проклевываться холодная, практичная мысль. Руки. Еще одна пара рук. Мы тащили на себе кирки, лопаты, припасы. Работа на ручье — это каторжный труд, от которого через час сводит спину. Третий человек, особенно тот, кто не боится работы… это не помеха. Это же ресурс!