Куда ему идти? В поселок, где его снова будут травить, как последнюю собаку? В тайгу — в одиночку, без снаряжения, на верную голодную смерть? Мое «горевание» о своем прошлом вдруг показалось мальчишеской блажью по сравнению с тем, в каких условиях выживал этот человек.
Я тяжело вздохнул, почувствовав, как сдаюсь. Не из доброты, а из странной смеси прагматизма и какой-то усталой покорности обстоятельствам.
— Ладно, — выдохнул я, опуская ружье и закидывая его за спину. — Черт с тобой. Иди с нами. Но запомни: ты здесь не слуга и не должник. Ты… рабочий. Помощник. Понял?
Горбун кивнул, односложно и быстро. Не было ни тени радости или благодарности на его лице. Лишь молчаливое принятие факта. Вот ведь странный какой. Не дурачок ли часом?
Горбун сделал шаг вперед, присоединяясь к нашей маленькой группе.
Ваня аж подпрыгнул от ужаса.
— Нет! Нельзя! — отчаянно зашептал эвенк, схватив меня за рукав. — Это Абаахи! Дух-оборотень! Он нас заведет в гиблое место, он высосет силы! Он принесет несчастье! Посмотри на него!
Я посмотрел. Да, он был уродлив. Жутковат. Но он был плотью и кровью. Изможденным, голодным, презираемым человеком.
— Это не дух, Ваня, — устало сказал я. — Это человек. Его зовут… Горбун, кстати, какое твое настоящее имя?
— Имя? — каторжанин удивился.
— Ну да, настоящее же имя у тебя есть?
— Просто все всегда, еще с детства, называли меня Горбуном, — пожал тот плечами.
— Нет, так не пойдет. Настоящее имя давай. Как звать?
— Кондратий.
— Ага. Значит так и будет называть. Слышишь, Ваня?
— Абаахи! — совсем тихо выдохнул эвенк, недобро покосившись на каторжанина.
— Ну вот и познакомились. Ваня, теперь Кондратий будет работать с нами.
Мы шли еще с час, продираясь сквозь последние заросли ивняка и колючего шиповника, как вдруг лесная стена перед нами просто разошлась и…
Открылся Амур.
Я замер, забыв про усталость, про ноющую коленку, про всю эту безумную ситуацию.
Вид был настолько оглушающим, настолько грандиозным, что просто не укладывался в голове.
Река? Нет, скорее целый океан пресной воды, несущий свои холодные, свинцовые воды куда-то в бесконечность. Ширину его невозможно было оценить взглядом — тот берег был лишь тонкой, размытой полоской сизого дымка на горизонте, похожей на скопление низких облаков. Поверхность воды лениво, с тихим глухим рокотом, катила вперед могучие валы. От Амура веяло первозданной, равнодушной силой и ледяным холодом.
Я присвистнул.
— Впечатляет!
Воздух дрожал от низкого гула, который чувствовался скорее грудью, чем ушами. Голос самой Земли, древний и безучастный к мелкой суете людей на его берегах.
Я стоял, чувствуя себя букашкой, забредшей на край гигантского, движущегося материка.
— Вот он, батюшка, — хрипло произнес Кондратий, первый раз за все время нарушив молчание.
Каторжник смотрел на воду без страха, но с уважением, с каким дети смотрят на отца, вернувшегося с охоты.
Ваня кивнул на стремнину:
— Наша тропа кончается. Дальше — только водой. Там, — он махнул рукой вниз по течению, — есть протока, наше место. Но идти надо на плоту. Ночью — нельзя. Духи реки серчают, могут разорвать, утащить на дно. И… — он нервно покосился на Горбуна, — другие духи бродят.
Решение было очевидным и без мистики. Сплав по незнакомой реке, да еще и ночью было бы чистым самоубийством.
— А на чем мы поплывем? — резонно спросил я.
— Плот, — коротко ответил эвенк. — Тут есть. Я прошлым летом делал. Я в город на нем сплавляюсь.
И он кивнул в сторону реки.
— Там, у берега стоит.
Мы отошли от крутого обрывистого берега под защиту высоких сосен и разбили лагерь. Действовали молча, каждый по своей привычке. Горбун, к моему удивлению, оказался незаменим: его корявые, но сильные руки в мгновение ока сложили кострище из крупных камней, натаскали хвороста и несколько толстых плах, которые будут тлеть всю ночь. Я занялся расчисткой площадки под ночлег, сдирая дерн лопатой.
Ваня же топтался рядом, его взгляд то и дело застревал на моем ружье, прислоненному к дереву. Наконец, эвенк не выдержал и подошел, говоря тихо и уважительно:
— Хозяин… Ружье дай. Я добычу принесу. Мясо нужно, силы для пути.
Я напрягся. Можно ли было доверять эвенку? С одной стороны он еще ни разу меня не подвел. Но ведь и путь еще не кончился, а напротив, только начался… Да еще каторжник, которого он не переваривает. Как бы чего плохого не случилось бы. Отдать ружье — значит полностью довериться этим двоим: одному, который видел в нас демонов, и другому, который видел во мне хозяина. Но голод был не абстрактным понятием. Сухари и вобла не давали сил для тяжелой работы завтрашнего дня.