Медленно, почти нехотя, я протянул ему ружье.
— Смотри, — буркнул я. — Береги. И… возвращайся до темноты.
Ваня кивнул с такой серьезностью, будто я вручил ему царский скипетр, и бесшумно растворился в сумеречном лесу.
Наступила тишина, нарушаемая лишь треском разгорающихся поленьев и мощным, низким гулом Амура. Мы с Горбуном молчали. Я сидел на бревне, он устроился поодаль, на корточках, и не сводил глаз с темноты леса, куда ушел Ваня. Его молчаливая бдительность действовала на нервы.
Прошло полчаса. Я уже начал нервно постукивать пальцами по коленке, когда из чащи донесся легкий шорох. Я вскочил. Из-за деревьев вышел Ваня. На его лице сияла усталая улыбка. За спиной у него, перекинутая через плечи, болталась тушка зверя.
Я присмотрелся.
— Это ты чего подстрелил? Оленя? Маловат.
— Кабарга! — улыбаясь, ответил эвенк.
Оно подошел ближе, скинул добычу. Без рогов, с сильно выступающими из пасти острыми клыками зверь, чем-то напоминал оленя. Шея зверя была аккуратно перебита метким выстрелом.
«А эвенк отличный стрелок», — невольно отметил я, забирая у него ружье.
— Повезло, — коротко сказал Ваня, кивая на добычу. — Зверь на водопой шел.
Горбун, не дожидаясь команд, выхватил из-за пояса короткий отточенный ножик, сделанный, кажется, из ложки, и приступил к разделке туши. Делал он это с пугающей, хирургической точностью и быстротой.
Через несколько минут над костром уже дымилось импровизированное вертело с нанизанными кусками нежного, темно-красного мяса. Жир капал в огонь, шипел и вспыхивал, распространяя умопомрачительный, дикий аромат, от которого сводило скулы.
Мы ели молча, жадно, обжигая пальцы и губы. Мясо кабарги было жестковатым, но невероятно вкусным, настоящей пищей силы. Посолить крупной как дробь солью, и впиться зубами… М-м, вкусно!
Запивали водой из Амура. Похмельная слабость наконец начала отступать, сменяясь приятной, животной усталостью.
С наступлением ночи холод подобрался к костру вплотную. Влажный, речной воздух пробирал до костей. Мы устроили ночлег кто как мог. Ваня, завернувшись в свою малицу, улегся между корнями большой сосны, подложив под голову сверток с вещами. Горбун, к моему удивлению, не лег. Он устроился на пне поодаль от костра, спиной к толстому стволу, накрылся каким-то ветками и, казалось, замер. Только блеск его глаз в темноте выдавал, что он не спит, а бдит.
Я завернулся в свое одеяло, подложил под голову рюкзак с самым ценным и, глядя на убывающие языки пламени, попытался уснуть. Сознание отключалось, проваливалось в черные ямы, но малейший шорох, треск угасающего костра или отдаленный вой зверя сразу же возвращал меня к реальности.
Глянул на небо. Звезды… Господи, сколько же их много! Целая россыпь! В городе такого не увидишь, даже если небо чистое. А тут… Ни одного огонька на земле и только небо, полное звезд…
И вдруг сквозь накатывающий уже сон мне почудился другой звук. Что-то близкое. Глухой, едва уловимый хруст. Как будто кто-то огромный и неосторожный наступил на валежину, переломив сухую ветку.
Я мгновенно открыл глаза. Сердце заколотилось где-то в горле. Костер почти потух, лишь угли слабо тлели, озаряя ближайшие стволы деревьев зловещим багровым светом.
Ваня тоже не спал. Он сидел, вцепившись пальцами в свой малиц, и напряженно вглядывался в темноту, в ту самую сторону, откуда донесся звук. Его лицо в отсветах углей было абсолютно белым, маска чистого, неконтролируемого ужаса.
— Ваня? — прошептал я, с трудом выдавливая из себя звук. — Ты тоже это слышал? Что там?
Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. Его губы дрожали, глаза были пусты и широко раскрыты. Он не сказал, скорее выдохнул, и в этом выдохе был леденящий душу страх, по сравнению с которым его боязнь Горбуна казалась детскими капризами.
— Амба… — просипел эвенк. — Там… тигр.
Глава III
Тигр…
Из густой, непроглядной тьмы под сенью кедрача он вышел бесшумно. Сначала в темноте просто сдвинулось что-то огромное, массивное, и на нас пахнуло волной густого, терпкого, зверинного запаха.
А потом, ступив ближе, в багровый отсвет угасающих углей, показался и сам зверь.
Амурский тигр.
Я видел их раньше, в зоопарке. Милые кошки, ленивые, большие, привыкшие к тому, что их кормят мясом каждый день работники зоопарка и ухаживают за ними, чистят вольеры.
Этот же был другим. Дикий. Хищный. Опасный. И мясо для пропитания он привык добывать себе сам.