— Вот оно, нужное место! — с торжеством объявил Ванька, обводя рукой поляну. — Здесь и копать будем!
Горбун, молчавший всю дорогу, вдруг остановился и медленно, с каким-то странным, профессиональным интересом окинул взглядом местность. Он посмотрел на течение реки, на изгиб берега, на каменную породу, обнажившуюся в небольшом обрыве.
— Место… и в самом деле хорошее, — тихо проговорил он.
Мы с Ванькой обернулись к нему. Эвенк посмотрел на каторжника с недоумением.
— Откуда знаешь? — спросил я, первым опомнившись.
Кондратий помолчал, словно собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в прошлое.
— На Нерчинских рудниках в Забайкалье, на каторге, — выдавил он наконец. — Три зимы мыл. Заступом, кайлом, лотком. Научили быстро. Не умеешь — помрешь с голоду. Не намоешь нормы — пайку урежут. Там и учат. Год поработаешь — уже взглядом можешь понять хорошее место или нет, — Он мотнул головой в сторону реки. — Вот смотрите. Река петлю делает, течение замедляется. Тяжелое… золото, оно тяжелое, оседает вот тут, на внутреннем повороте, у самого берега, где вода потише. А песок легкий, его дальше выносит. И грунт… — Он ткнул ногой в землю. — Видите, голубоватая глина под песком проступает? Это как ловушка. Золото на нее оседает, а дальше не идет.
Он говорил просто, без всякой гордости, просто констатируя факты, как опытный плотник говорить о свойствах древесины. Ванька слушал, разинув рот. Для него золото было магией, даром духов. А тут вдруг оказалось, что это — наука, ремесло и знание.
Не говоря больше ни слова, Горбун прошел к самой воде, к той самой песчаной косе на внутреннем изгибе реки. Он внимательно посмотрел на дно, на обрывок, потом наклонился и зачерпнул полный лоток песка и гальки. Мы, затаив дыхание, принялись наблюдать за ним.
Он делал все привычно, движениями, отточенными до автоматизма в Нерчинском аду. Опустил лоток в воду, начал вращать, смывая легкий песок. Вода мутными струйками стекала обратно в реку. Пальцы горбуна, кривые и узловатые, работали ловко и уверенно.
Прошло несколько минут. Наконец, в лотке осталась лишь тяжелая фракция — темный шлих, крупная галька и… что-то еще.
Кондратий аккуратно смыл последние крупинки песка и замер.
— Вот, смотрите.
Мы с Ванькой подошли ближе, заглянули ему через плечо.
На дне лотка, среди темного песка и камешков, тускло поблескивали несколько крошечных, но отчетливо видимых чешуек. И пара крупинок покрупнее, размером чуть ли не с полспичечной головки. Они были тускло-желтого, матового цвета, но это было невозможно перепутать ни с чем.
Золото.
Горбун молча протянул лоток мне. Я взял его в руки. Посмотрел на Кондратия. Каторжанин стоял, вытирая мокрые руки о рваные штаны, и смотрел на блестящие крупинки с тем же спокойным, профессиональным видом.
— Сэргэ… — пробубнил эвенк.
— Ну что, — воскликнул я, поднимая взгляд на Ваньку, а потом на Горбуна. — Похоже, работа начинается!
К полудню солнце стояло в зените, безжалостно припекая спины. Мы работали молча, сосредоточенно, подчиняясь одной навязчивой идее. Ваня, загоревшись удачей Горбуна, нашел узкую протоку, впадавшую в основное русло, и с азартом принялся разгребать палкой крупный серый песок у самого уреза воды.
Горбун, не говоря ни слова, занял позицию ниже по течению, по колено в ледяной воде, и его лоток с привычным, почти механическим движением начал описывать в воде плавные круги. Я помогал ему, нося рюкзак с песком, отбивая булыжником особо плотные пласты. Мускулы горели огнем, спина ныла, но азарт и надежда заглушали усталость.
Работа шла методично, почти медитативно. Шум воды, скрежет гравия о жесть лотка, тяжелое дыхание. Ваня то и дело поглядывал на нас, и в его взгляде читалась уже не злоба, а жадная, ревнивая надежда.
И вот, после очередной порции, Горбун замер. Он несколько раз плавно встряхнул лоток, смывая последние крупинки легкого песка, и задержал его под водой. Он наклонился низко-низко, почти уткнувшись носом в мокрую деревянную поверхность. Его спина, всегда сгорбленная, застыла в напряжении.
Я затаил дыхание. Ваня, бросив палку-копалку, подошел ближе.
Горбун медленно вынул лоток из воды. На черном, отполированном временем и песком дне, среди мелких камешков и кусочков слюды, лежало рассыпанное несколько десятков крошечных, но невероятно ярких крупинок. Они сияли на солнце ослепительно-желтым, живым светом. И чуть в стороне, почти у бортика, лежал один крупнее других, размером чуть ли не с пол-ногтя мизинца — маленький, но самый настоящий самородок.