Вокруг кромешная тьма. Густая, почти осязаемая, нарушаемая лишь тусклым багровым отсветом дремлющих углей. И тишина, звенящая в ушах после дневного гула реки.
И в этой тьме, прямо напротив меня, за потухшим костром, стояли они.
Призраки.
Четыре пары глаз.
Молчаливое наблюдение. И любопытство, смешанное с осторожностью.
Я замер, не в силах пошевелиться, не веря собственным глазам. Галлюцинация? Усталость? Или все же сон? Я попытался вдохнуть, чтобы крикнуть, но воздух не шел в легкие. Невольно вспомнились рассказы эвенка про духов леса.
Силуэтов я не видел — только эти четыре пары немигающих, неподвижных глаз, висящих в темноте. Они смотрели на меня. На Ваню. На Горбуна. На наш жалкий лагерь.
Прошла вечность. Или всего лишь мгновение.
Потом, без единого звука, не шелохнувшись, одна пара глаз медленно растворилась в темноте. Исчезла. Словно ее и не было.
За ней — вторая.
Я смотрел, завороженный, все еще надеясь, что это мираж, что я сплю.
Третья пара.
И последняя, четвертая, пропала, словно и не было.
Тьма сомкнулась. Ни шороха, ни щелчка. Только треск угля, далекий крик ночной птицы и бешеный стук моего сердца, которое, кажется, вот-вот вырвется из груди.
Я лежал, уставившись в то место, где только что были глаза, и не мог понять: привиделось мне это? Или было взаправду?
Глава IV
Утро было прохладным и туманным. Серая пелена стелилась по реке, скрывая противоположный берег и приглушая все звуки. Но в моей голове напротив, все было с той самой, обретенной накануне, кристальной ясностью. Туман сомнений и метаний рассеялся. Осталась только холодная твердая уверенность что делать дальше.
Мы сидели у тлеющего костра, доедая остатки вчерашней похлебки. Я посмотрел на своих спутников — угрюмого Ваньку и молчаливого, как скала, Горбуна.
— А вы… ночью ничего не видели? Не слышали? — осторожно спросил я.
Ваня поднял на меня испытующий взгляд, потом ткнул головой в сторону Горбуна:
— Я — как убитый спал. Абаахи, наверное, стражу держал. Он не спит, кажись, никогда.
Горбун, не отрываясь от своего занятия, медленно покачал головой.
— Ничего не слышал — тоже спал.
Я помолчал, глотая горький чай из жестяной кружки.
— А вот я… — начал я нерешительно, все ещё сомневаясь говорить или нет, — видел кое-что. Глаза. В лесу. Четыре пары. Светились.
Ваня замер с поленом в руке. Его лицо сразу стало серьезным.
— Какие глаза? Как угли? Красные?
— Нет, — покачал я головой. — Бледные. Мутно-белые. Как у слепого человека. Или… как у большой рыбы. А может и обычные — ночью сложно понять. Еще и в дреме был — сложно что-то разглядеть.
Эвенк тяжело вздохнул, отложил полено и со знанием дела ответил:
— Онки. Духи леса. Или мунгны. Духи воды. Они являются, когда чужой на их землю приходит. Смотрят, решают.
— Решают — что? — не удержался я, хотя уже жалел, что начал этот разговор.
— Жить тебе или нет, — без всякой дрожи в голосе, просто как о факте, сказал Ваня. — Если понравился — уйдут. Если нет… Ну, бывает, люди теряются. Или с ума сходят. Или к реке подходят и тонут сами. Это духи так решили.
Я с раздражением махнул рукой, отгоняя и его слова, и собственный ночной страх.
— Да ну тебя! Опять начинаешь? Ночью в лесу кто угодно может привидеться! Сова, например. Или просто луна так на влажные камни легла. Духи… — я фыркнул. — Хватит уже с меня этих сказок.
Ваня пожал плечами, снова принявшись за костер.
Горбун поднял на меня свои невидящие, уставшие глаза.
— Тигр — желтым светится, глаза у него. Или зеленым. Как трава. А белые… — он хмыкнул коротко и сухо. — Белых я не видел. И слава богу.
Его слова, такие же сухие и практичные, подействовали на меня сильнее, чем все мистические рассказы Вани. Если даже этот циничный каторжанин, видевший все круги ада, не стал сразу списывать все на сову или отблеск луны, значит, в его мире тоже было место для чего-то необъяснимого.
— Сегодня возвращаемся в Благовещенск, — сказал я, допивая чай.
Мои спутники оба подняли на меня глаза.
— Сдадим это, — я кивнул в сторону мешочка с золотом. — На вырученные деньги купим все, что нужно: кирки, лом, крепкие веревки, тент, хороший запас провизии, палатки. Порох, свинец. И наймем людей. Не меньше пяти-шести крепких мужиков, которым будем платить за работу.
Ваня оживился первым.
— Я с тобой, барин! Меня найми! — выпалил он, чуть не поперхнувшись. — Я тут все берега знаю! Где что мыть, где порода какая! Я тебе нужен!
Я кивнул. Его знание местности и энтузиазм были ценны.