Именно тогда я понял — сейчас мы все погибнем. Либо перевернёмся, либо нас разобьёт об одну из карчей — подводных мёртвых стволов, которых полно в Амуре.
— Ваня! Руби парус! — скомандовал я, пробираясь к корме, где болтался руль. — Вы все! Ложись на дно и хватайся за банки и бочки! Кто встанет — за борт выбросит!
Эвенк, не раздумывая, взмахнул своим длинным ножом. Полотно паруса с треском рухнуло, и лодку сразу же перестало так яростно кренить. Но её продолжало нести по воле волн.
— Топляк! Прямо по носу! — вдруг завопил один из рабочих, тыча пальцем вперёд.
Из воды, словно копьё, показался обломок огромного ствола. Нас несло прямо на него.
Я рванул к багру, упираясь ногами в скользкие доски. Навалился. Лодка, неповоротливая от груза, медленно, мучительно начала разворачиваться. Казалось, мы вот-вот коснёмся бортом этой подводной ловушки.
— Греби! — заорал я тем, кто был ближе к вёслам. — Греби, чёрт вас дери, если жизнь дорога!
Ваня, бросившись к одному из вёсел, своим примером заставил двух других рабочих схватиться за остальные. Загребли отрывисто, не в такт, но это все равно дало нужный толчок. Карбас, содрогаясь, пронёсся в паре метров от страшного обломка.
Вода продолжала хлестать. Мы все были мокрые до нитки, зубы стучали от холода. Но первая, слепая паника прошла, сменившись тупой, животной решимостью выжить. Я стоял у руля, пытаясь удерживать лодку поперёк волн, чтобы её не перевернуло. Ваня, крича на своём гортанном языке, показывал гребцам, как работать вместе.
Это был кромешный хаос, растянувшийся на вечность. Каждая минута могла стать последней. Руки затекали от нечеловеческого напряжения, спина горела. Но постепенно, очень постепенно, между нами начало возникать что-то вроде слаженности. Мои команды, переданные через Ваню, выполнялись. Гребцы, хоть и сбиваясь, но уже гребли, а не молотили по воде в истерике.
И так же внезапно, как и началось, ненастье пошло на убыль. Ветер стих, дождь превратился в моросящую изморось, а свинцовые тучи на востоке стали разрываться, пропуская первые лучи заходящего солнца. Волны улеглись, и Амур снова стал великим и спокойным, словно и не бушевал только что.
Мы молча сидели в промокшей лодке, отдышиваясь, глядя друг на друга полными немого вопроса глазами. Вода на дне хлюпала. Было холодно, промозгло. Все мы невероятно утомились.
Я обошёл команду, похлопал по плечу гребцов, проверил, целы ли остальные. Медведь, тот самый здоровяк, что впал в ступор первым, смотрел на меня теперь не с пустым ужасом, а с уважением.
— Выдюжили, — хрипло сказал я, встречаясь взглядом с Ваней.
Тот лишь кивнул, выжимая воду из своих волос.
Никто не сказал ни слова благодарности. Не было в этом нужды. Мы все вместе прошли через огонь и воду. И в этих молчаливых взглядах, в этой общей усталости, рождалось нечто новое. Уже не просто группа наёмников, а команда, которую возглавлял человек, не растерявшийся в шторм. Мой авторитет, замешанный на риске и хладнокровии, был теперь не на бумаге, а высечен на мокрых, дрожащих от холода телах моих людей.
Мы причалили в знакомом месте, у пологого песчаного берега в устье Протоки. Предстоял самый тяжелый этап — пешим ходом, с грузом, пробиться к лагерю. Здесь пригодилась вся грубая сила новой артели. Мужики, взвалив на плечи носилки с ящиками и бочками, попарно двинулись в чащу. Дорогу, как и в прошлый раз, показывал Ваня. Я шел замыкающим, с ружьем наготове, прислушиваясь к лесу и к ворчанию людей. Работа шла в молчаливом напряжении, прерываемом лишь тяжелым дыханием и скрипом коромысел.
И вот, продираясь сквозь последнюю стену стланика и ивняка, мы вышли на поляну. Картина, открывшаяся нам, заставила меня остановиться в изумлении.
Лагерь был неузнаваем.
Место было тщательно расчищено. Срублены мешающие кусты, скошена трава. По центру стоял аккуратно сложенный штабель бревен — заготовки для будущего стана. В центре поляны дымился сложенный из камней очаг, а над ним на треноге видел котелок, откуда тянул аппетитный запах похлебки.
И сидящий на корточках у огня, неподвижный, как одна из окрестных скал, был Кондратий.
Услышав наши шаги, он медленно поднял голову. Его лицо, обветренное и еще более осунувшееся, не выразило ни удивления, ни радости. Он лишь кивком указал на свежесрубленные колоды, расставленные вокруг костра.
— Место готово, — его скрипучий голос прозвучал привычно-спокойно. — Породу намыл. Жду.
Ваня ахнул, окидывая взглядом хозяйские приготовления. Даже угрюмые лица моих бандитов-работников выразили нечто вроде уважения. Один в тайге, за несколько дней он подготовил плацдарм для серьезной работы.