Я посмотрел на него строго, вспоминая и леденящий взгляд тигра из чащи, и недавние слова Горбуна.
— Защита нужна не от дождя, Степан. От зверей. Волки, медведи… Нам нужны не дома, а крепость.
По лицам рабочих пробежала тень. Они были готовы к тяжёлому труду, но мысль о постоянной угрозе извне заставила их задуматься.
— Так точно, барин, — наконец кивнул Степан, теперь уже с полным пониманием. — Сделаем. Чтобы ни один зверь не сунулся.
Работа закипела с новой силой. Одни под руководством Горбуна продолжали намывать золото, другие взялись за укрепление лагеря.
Я наблюдал за работой, и на душе стало спокойнее. Теперь наш лагерь превращался в настоящий оплот в этом диком краю. Каждый вбитый кол, каждое укреплённое бревно были нашим ответом тайге, заявкой на то, что мы здесь не просто гости, а хозяева.
Стук топоров и скрежет пил наполняли воздух, сливаясь с вечным гулом Амура. Мы с Степаном и Гривой поднимали и вкапывали очередное толстое бревно, укрепляя северную стену самой постройки. Работа была тяжелой, пот лил с нас ручьями, но на душе у всех было спокойно — дело спорилось.
— Вот так бы всегда, — хрипло выдохнул Степан, вытирая лоб грязным рукавом. — Работаешь, и знаешь, что за труды твои — медяк честный получишь. А не… — он махнул рукой, не договорив.
— А не как раньше? — осторожно подсказал я, вставляя клин для следующего бревна.
Степан посмотрел на меня исподлобья, оценивающе. Потом тяжело вздохнул, будто решившись.
— Да уж, барин, не как раньше.
— А что случилось то? Что ты да такого дошел — в переулках людей грабить начал?
— Докатился я, знаете ли… чего уж и говорить… — он помолчал, прислушиваясь к ритмичным ударам молотка Горбуна у шлюза. — Был я человеком семейным. В деревне под Воронежом. Землю пахал, как отец, как дед. Да господская земля, сами знаете, какая… еле-еле брюхо на ней набить можно было. А тут ещё неурожайные года подряд… голод.
Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.
— Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… — голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. — Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…
В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.
— Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… — Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. — Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод — не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.
Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.
— А тут… слух пошел про золото на Амуре. Про то, что тут каждый может разбогатеть. Мы с корешами — дай, думаем, попытаем счастья. Добрались сюда, а здесь… та же голытьба, те же шишки. И пошло опять по старой колее. Пока на вас не наткнулись.
Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах, помимо усталости, читалась какая-то облегченная откровенность, будто он сбросил с души тяжкий груз.
— Вы тогда… не просто побили нас. Вы… выбор дали. Как будто встряхнули нас своими кулаками, словно разбудили. Как будто свет в конце тоннеля показали. Я уже и не надеялся, что можно по-другому. Честно.
Я кивнул, понимая его как никогда. Я и сам был беглецом, только из другого времени, и тоже отчаянно искал свой шанс начать всё с чистого листа.
— Прошлое — оно как шрам, Степан, — тихо сказал я. — Не исчезнет. Но можно сделать так, чтобы оно не болело. Ты сейчас не грабишь. Ты строишь. Защищаешь. Зарабатываешь. Это и есть тот самый другой путь.
Степан молча кивнул, снова взявшись за лом. И принялся работать, на этот раз шибчее раза в три.
Работа по укреплению лагеря кипела, как вдруг с реки донесся настоящий вопль, полный такого суеверного ужаса, что у нас у всех похолодело внутри. Это был голос Вани. За ним послышались возбужденные, испуганные голоса других рабочих.
— Барин! Идите сюда! — закричал кто-то. — Тут такое!
Мы с Степаном бросили бревно и побежали к шлюзу. Горбун уже стоял там, мрачный и настороженный, глядя на группу людей, столпившихся у самой воды. Ваня метался перед ними, его лицо было искажено страхом, он размахивал руками и что-то выкрикивал на своем языке, бросая тревожные взгляды на что-то черное, лежавшее на земле.