Я посмотрел на него, на этого изможденного, изуродованного жизнью человека, в чьих глазах горел холодный, смертельный огонь. Я помнил, какой меткостью обладал Кондратий, но отправлять его на охоту одного — верная смерть.
— Одному идти опасно, — отрезал я. — Пойдем… вместе!
Это было единственным верным решением. Я — хозяин этих земель и я взял ответственность за этих людей. Значит мне и решать эти проблемы.
Горбун кивнул, не удивляясь моему решению. И только остальные выпучили глаза, когда я сообщил что иду на охоту.
Мы взяли два самых надежных ружья, набили полные патронташи. Я прихватил еще и револьвер за пояс. Мы вышли из лагеря, когда ночь только-только начала отступать, уступая место предрассветной, серой мути. Самое опасное время.
Кондратий двинулся первым. Его глаза, казалось, впитывали каждый сломанный былинок, каждую вмятину на влажной земле. Он читал звериный след, как книгу. Годы, проведенные в бегстве в лесу, давали о себе знать. Я невольно подивился.
— Сюда, — бросил Кондратий через плечо. — Тут он был. Прошел вдоль ручья. Воду любит. Скрывает след.
Я попытался рассмотреть следы, но ничего не увидел. И как только Кондратий смог хоть что-то приметить? Впрочем, если быть особенно внимательным, то можно разглядеть сломанную травинку. А вон там чуть примята почва.
Мы двинули дальше. Кондратий то замирал, показывая мне рукой на едва заметный отпечаток лапы на мшистом камне — огромный, с четкими оттисками пальцев. То опускался на колено, разглядывая примятую траву.
— Не спешит, — прошептал он. — Крадется. Чувствует, что за ним идут. А может, просто сытый.
След вел нас не по прямой, петляя. Вот здесь тигр остановился, постоял, принюхивался — Кондратий показал на два четких отпечатка, стоящих рядом. Вот здесь перепрыгнул через упавшее бревно, даже не задев его. Я смотрел на его сгорбленную спину и понимал, что вся его жизнь — бегство, охота, выживание в самой суровой школе — подготовила его для этого момента.
Мы углубились в самую чащу, где царил полумрак даже днем. Воздух был густым и влажным. Кондратий вдруг замер, поднял руку. Его ноздри расширились и сейчас он сам напоминал дикого зверя.
— Чувствуешь? — едва слышно выдохнул горбун.
Я втянул воздух. Среди запахов хвои, гниющих листьев и сырой земли висел едва уловимый, но отчетливый запах. Сладковатый, тяжелый, звериный. Мускус. Запах тигра.
Зверь был близко. Где-то здесь, в этом сером, неподвижном хаосе стволов и ветвей, он ждал. И теперь охота шла на нас. Мы обменялись с Кондратием одним лишь взглядом. Оба понимали. Следопытство закончилось. Теперь начиналось противостояние.
Но организм решил иначе.
Вернулась боль в колене. Сначала — лёгкое, почти приятное напряжение, как будто сустав просыпается. Потом — тупая, ноющая боль, которую можно перетерпеть. Потом…
— Тише, — Кондратий поднял руку, замер.
Я замер тоже, вжавшись в ствол старой лиственницы. Смола липла к руке, но я не обращал внимания. Весь превратился в слух.
Лес молчал. Не просто тихо — мертво. Даже птицы притихли. Только где-то далеко, за буреломом, хрустнула ветка.
Один раз. И больше ничего.
— Чует, — одними губами сказал эвенк. — Или слышит. Не дыши.
Коленка пульсировала, отдавая тупой болью в бедро. Я старался не переносить вес на левую ногу, но стоять на одной было неудобно, и я всё равно чуть-чуть присел — и тут же выпрямился, потому что от сгибания боль стала острее.
Чёрт.
Кондратий сделал шаг. Ещё один. Я двинулся следом, стараясь ступать в его следы, но коленка не слушалась — нога пошла чуть в сторону, под листву попал сухой сучок, и он треснул с отвратительным, слишком громким звуком.
Горбун обернулся. В его глазах не было злости — только досада. Усталая, привычная. Как будто он ждал этого.
— Больно? — спросил он одними губами.
— Терпимо, — соврал я.
Он ничего не сказал, только кивнул в сторону, где, по его расчётам, залёг зверь, и продолжил путь — ещё медленнее и ещё осторожнее.
Я шёл за ним и ненавидел каждую секунду. Ненавидел свою ногу. Чужую ногу.
Потому что своя — та, прежняя, которая осталась в двадцать первом веке вместе с кредиткой и ключами от квартиры, — никогда бы так не подвела. Та нога бегала полумарафоны. Та нога держала меня на скользкой доске для серфинга. Та нога не боялась ни грязи, ни холода, ни этой дурацкой тайги.
А эта…
Мы вышли на небольшую прогалину. Иван опустился на корточки, пальцами потрогал примятую траву. След. Большой, глубокий, с чёткими отпечатками подушечек.
— Здесь прошёл. Недавно. Час назад, может, меньше.