Однако в этой всеобщей эйфории двое — я и Кондратий — оставались островком молчаливой тревоги. Каждое утро на рассвете и каждый вечер перед закатом мы, не сговариваясь, брали ружья и уходили. Недалеко. Просто обойти периметр. Осмотреть опушки, проверить песчаные отмели у реки.
Первые два дня следов не было. Ничего. Чаща стояла стеной, безмолвная и, казалось, безразличная. Я начал понемногу сомневаться. Может, и правда, испугались? Увидели, как мы справились со зверем, и решили не связываться? Может, эти «глаза в ночи» и впрямь были просто игрой больного воображения? А может, и вовсе ушли прочь из этих мест, увидев что оно уже занято.
— Слишком тихо, — как-то утром хрипло проронил Кондратий, вглядываясь в узкую, заросшую папоротником лощину за нашим частоколом.
— Может, ушли, — предположил я, больше чтобы убедить себя.
Горбун лишь покачал головой, не отрывая взгляда от зелёной чащи.
— Ждут, когда потеряем бдительность, — озвучил мои мысли он.
На третий день мы нашли. На старой звериной тропе, ведущей к горам. Окурок. Самокрутка, аккуратно потушенная. Кондратий поднял ее, понюхал, размял в пальцах.
— Не наш табак, — заключил он. — Крепкий. Дорогой. И следы зубов… ровные. Не старательские. Все на месте. У нашего то брата редкость такое!
Значит не ушли. Сменили тактику. Открытого наблюдения больше не было. По всем следам было видно, что старались скрыть свое присутствие — и следы в грязи прикрыли травой, и держались на почтительном расстоянии.
Мы с Кондратием молча возвращались в лагерь, к гомону и стуку работы. Я смотрел на своих людей, с таким рвением орудующих лотками и лопатами, на их спокойные, уверенные лица. Они радовались жизни, веря, что самое страшное позади.
А я знал, что самое страшное, возможно, еще впереди.
Работа кипела. Солнце палило нещадно, но никто не жаловался. Свист промываемого песка, скрип тачек, мерный стук кайла — эти звуки сливались в приятную симфонию труда. Я как раз обсуждал со Степаном план укрепления одного из растяжек шлюза, когда с другого конца промывочной линии раздался резкий, срывающийся крик.
— Дай сюда, я ж его первый заметил!
— Отстань, Грива, руки прочь! Я его поднял!
Голоса были не просто возбуждёнными — в них звенела та самая, первобытная жадность, которую я так боялся разбудить. Все повернулись на шум. Я же сразу бросился туда, чувствуя, что затевается что-то нехорошее. Не сейчас. Только не сейчас.
Грива и Завьялко, два обычно спокойных работяги, стояли друг напротив друга, как два взъерошенных петуха. Лица багровые, кулаки сжаты. Между ними, на мокром от воды краю лотка, лежал самородок. Не крошечная чешуйка, а солидный, с косточку спелой сливы, комок почти чистого золота, тускло блестящий на солнце. Он стоил, вероятно, месячного, если не больше, заработка каждого из них.
— Я говорю, я лотком ворочал, а он — хвать! — выкрикнул Грива, его глаза горели обидой и злостью.
— Врёшь всё! Он в песке лежал, я его и поднял! — рявкнул Завьялко, делая выпад, чтобы схватить золотину.
— Да я тебя!
— А ну прочь! Как со старшим говоришь, зелень⁈
Они уже готовы были схватиться, как я вклинился между ними, оттолкнув обоих.
— Стоять! — мой голос прозвучал резко и властно, заставив их замереть. — Руки убрать. Что здесь происходит? Драться из-за каждого камешка собрались?
— Барин, он… — начал Завьялко.
— Он ворует! — перебил Грива.
Вокруг уже столпились остальные. Подошел и Степан, явно не довольный тем, что его люди затеяли такое.
— Это не я ворую, это ты воруешь!
— Да я тебя…
— Молчать! — отрезал я. — Грива, давай по порядку. Что случилось?
— Да вот, золото нашли, — немного растерявшись, просто ответил тот, кивнув на самородок.
— И? Решили его себе забрать?
— Просто… — начал Грива и осекся.
— Просто — что? — с нажимом спросил я, но тот промолчал.
Все стало понятно. Парни нашли самородок и жадно взыграла в крови. Захотели присвоить.
— Я промывал! Он выкатился! — с жаром выпалил Грива, пытаясь себя хоть как-то оправдать.
— Завьялко, — я повернулся к нему. — Ты что делал?
— Я породу подвозил, барин. Увидел, он в отвале блеснул, в песке. Поднял.
Я посмотрел на самородок, потом на них обоих. Правда, скорее всего, была где-то посередине. Самородок мог выпасть из лотка Гривы, когда он переворачивал его, и Завьялко, подвозивший тачку, заметил его первым. Установить, кто был «правее», было невозможно.
Но суть была не в этом. Суть была в другом.
Я медленно поднял самородок. Он был тяжелым, холодным.
— Так, — сказал я, и в наступившей тишине было слышно лишь журчание воды. — Слушайте все. Этот кусок золота принадлежит артели. Он добыт общим трудом. Ни тобой, Грива, ни тобой, Завьялко. Всеми нами. И не важно кто где был. Мы все делаем одно дело.