Вот ведь навязчивая какая! Нужно как можно скорее ее проваживать.
— Аграфена Петровна, мне и в самом деле пора, спешу. Очень рад был вас повидать…
— Вы, часом, не двойник? Не подставной? А то у нас в купечестве всякое бывает.
Я почувствовал, как по спине бежит холодный пот.
— Что⁈ Двойник⁈ — я попытался сыграть удивление. Вышло так себе. — Вы верите в двойников, Александр Андреевич?
— У нас в Благовещенске, — сказала она, — по четвергам собираются образованные дамы. Одна дама, мадам Феншуй сеансы дает, спиритизма. Духи с ней говорят. И знаете, что они говорят?
— Что?
— Что у каждого человека есть двойник. Где-то в мире живёт тот, кто точь-в-точь как он.
Я чуть не поперхнулся. Спокойно. Она не знает. Она просто пересказывает слухи.
— Бред, — сказал я, пожав плечами.
— Может, и так, — она не отвела взгляда. — Но вы, Громов, на себя посмотрите. Вы и ходите иначе, и говорите иначе. И смотрите… не так. Я вас двадцать лет знаю. Двадцать лет, батюшка.
— Двадцать лет — большой срок, Аграфена Петровна, — я заложил руки за спину, чтобы она не видела, как дрожат пальцы. — Люди меняются.
— Меняются, — согласилась она. — Но не до такой же степени.
На мое счастье из избы раздался голос Авдотьи.
— Барин! Самовар вскипел!
— Аграфена Петровна, мне пора! — выдохнул я, и не успела дама опомниться, как я рванул в дом, крикнув напоследок: — Был рад вас видеть! Привет мужу!
— Я вдова! — возмущенно ответила та.
Я захлопнул калитку, прошёл в сени. Прислонился спиной к холодной бревенчатой стене и закрыл глаза. Руки всё ещё дрожали. Я посмотрел на них — чужие, крупные, на тыльной стороне левой кисти старый шрам.
Угораздило же…
«Впрочем, а что бы я выбрал, имей такой выбор? — вдруг подумал я. — Умереть окончательно, или переродиться сейчас? Уж лучше, что имею».
— Аграфена Петровна… — вслух произнес я, усмехнувшись.
Чуть не попался. Но плюс, хоть и совсем маленький, все же в произошедшем все же есть. Я осознал, что надо мной сейчас висит реальная угроза. И эту угрозу нужно как-то убирать. Если заметила изменения эта тетка, то заметят и другие. Будут всматриваться, выспрашивать. Каждое моё слово сравнивать с теми, что говорил прошлый Громов. Каждый жест сопоставлять.
И это сравнение будет явно не в мою пользу, потому что я не знаю, как он здоровался с прислугой, курил ли, какие имел привычки.
И каждое действие как минное поле. Я могу трижды быть прав, а на четвёртый раз оступиться на пустом месте. Сказать «извините» там, где Громов плюнул бы в лицо. Промолчать там, где он заорал бы в ответ. Усмехнуться не в ту сторону.
Я осмотрелся. Сени. Полумрак. На крюке висит старый полушубок, сильно побитый молью. На лавке коромысло. Под потолком связка сушёных трав. Всё здесь чужое. И я здесь чужой.
«Спрятаться бы, — подумал я. — Хоть в лес не беги!»
И словно услышав меня, Судьба вскоре преподнесла мне еще один сюрприз, научив в последствии одной важной вещи — тайга своих не выдает.
Эвенк вернулся через час. Трезвый и еще более хмурый.
Я сидел на ступеньках, все еще пытаясь переварить шок от воспоминаний и осознания, где нахожусь, когда скрипнула калитка. Я поднял голову, ожидая увидеть Авдотью.
Но нет. Это был Ванька. На этот раз, помимо похмелья, лицо выражало злость и обиду.
— Барин, — хрипло произнес он, без всяких поклонов. — Дай денег.
— Опять? Я же тебе уже давал, — ответил я, позавидовав такой наглости эвенка. — Ты только что ушел.
— Нету! — он с силой тряхнул головой, и черные волосы растрепались. — Обманули! Отобрали! Мишка обманул! Дай еще!
Я тяжело вздохнул. Картина прояснялась. Типичная история. Ему, пьяному и не от мира сего, просто не дали дойти до кабака. Обнюхали, как шакалы, и отняли монету.
— И те деньги, что я дам, ты опять потеряешь, — констатировал я. — Или у тебя снова отнимут. Иди лучше проспись, или рассолу выпей.
Он помолчал, сжимая и разжимая кулаки, будто обдумывая, как быть дальше. Идти спать он явно не хотел. Потом его скуластое лицо вдруг исказилось какой-то хитрой, отчаянной гримасой.
— Тогда, если просто так не дашь, может… купишь сэргэ? За монеты?
Я уставился на него в полном недоумении.
— Что?
— Ну, сэргэ! Хэвэн бака! — повторил он, уже с ноткой отчаяния, видя, что я не понимаю.
Я только развел руками. Эти слова не значили для меня ровным счетом ничего.
Он зло выругался на своем языке, резким движением сбросил с плеча потертый, сшитый из шкур рюкзак, и, порывшись в нем, протянул мне какой-то завернутый в грязную тряпку предмет.
— Сэргэ! Вот! — эвенк развернул тряпку. — Купи!